Виктор Мартынов: «Фундаментальная наука не может финансироваться компаниями. Это государственная задача»

«Инженерная специальность почему-то попала в список по ограничениям коммерческого приема»

— Как прошла приемная кампания в ведущем нефтегазовом вузе страны в этом году?

— Каждый год приемная кампания у нас успешна. В этом году она несколько отличалась от прошлых лет. Подтвердился устойчивый тренд на рост среднего балла абитуриентов по ЕГЭ. Два года назад он составлял 79,6, в прошлом году 81,1, а в этом году порядка 87. То есть рост наблюдаем существенный. Абитуриенты представляли все 89 регионов страны, почти 60% — медалисты и обладатели красных дипломов техникумов. Это очень высокий уровень, хорошие абитуриенты, и мы надеемся, что в дальнейшем это будут хорошие специалисты. Ведь результат во многом зависит от того, что мы получаем на входе. Мы со своей стороны все возможное сделаем.

— А что вы отнесли бы к проблемным точкам приемной кампании?

— В этом году впервые начали работать ограничения на коммерческий прием по ряду специальностей, и это определенным образом отразилось на приемной кампании. Например, была странная ситуация со специальностью «Нефтегазовое дело». Хотя это инженерная специальность, она почему-то попала в список по ограничениям коммерческого приема, вместе с экономистами, юристами, менеджерами, по которым есть явное перепроизводство. На всю страну по коммерческой линии выпускается максимум 800 специалистов в год в 56 вузах. Мы как-то это пережили, но понимания целесообразности этого у нас не появилось.

Опишу конкретный пример: ребенок из нефтегазового региона, у него родители нефтяники. На бюджет по специальности «Нефтегазовое дело» можно было к нам поступить с суммой баллов от 250. А он получил 230. Но он из нефтегазового региона и хочет быть нефтяником. Нам ведь лучше взять его на коммерческую основу, потому что он точно придет в отрасль и продолжит дело своих родителей. Но коммерческий прием на эту инженерную специальность у нас ограничен! Зато есть перебор по другим абитуриентам, которые точно поступят, потому что это очень сильные ребята с высокими баллами. Но они вряд ли поедут в условную Западную Сибирь и на Север работать впоследствии. Мы традиционно многие годы снимали этот дисбаланс коммерческим приемом ребят из нефтяных династий с Севера и Западной Сибири. Их родители имеют возможность дать детям коммерческое образование, и дети эти точно вернутся потом работать в те регионы. Зачем было ограничивать этот кадровый поток — большой вопрос. Мы, конечно, выполнили все указания вышестоящего руководства, но не до конца поняли этого ограничения по инженерной специальности.

— При этом экономическое образование у вас тоже есть, причем оно профильное, под нефтегазовую отрасль.

— Еще один не до конца отрегулированный момент — проблема с экономистами и юристами. С 1930 года, с момента рождения университета, у нас есть экономическое образование на инженерно-экономическом факультете. Даже при плановой экономике у этих специалистов в дипломе написано было «инженер-экономист». Это не тот экономист, которого готовят в Высшей школе экономики. Мы даем ему инженерное, нефтегазовое образование, и благодаря этому он в состоянии делать правильные сметы в этой отрасли, отлично разбираясь в производственных цепочках. Это экономист, подготовленный именно для производства. Ведь никогда выпускник ВШЭ не пойдет работать в буровую компанию и следить там за себестоимостью, это в принципе невозможно. Но эту специальность тоже ограничили — платный прием экономистов, юристов и менеджеров во всех вузах страны сократился на 30%.

В результате произошел ажиотаж. Люди, пользуясь тем, что можно подать заявления в 5 вузов, так и сделали, и принялись ждать. Списки на коммерческое зачисление появились после того, как были опубликованы списки на бюджетный прием. И если человек выбирает не наш университет, а, к примеру, прошел в ту же ВШЭ, он забирает у нас документы. Но у нас-то осталась на этом месте лакуна. Мы уже не успеваем заместить ее вышеупомянутыми коммерческими абитуриентами, которые хотели учиться именно у нас и не попали в первую волну приема. Мы не смогли зачислить на эти места людей, и они ушли в частные вузы, где было меньше ограничений. А государственные бюджетные вузы недобрали коммерческих студентов даже по той квоте, которая нам разрешена.

Мы потеряли деньги и, соответственно, потеряем часть возможностей для образования. Система не отрегулирована. Идея была хорошая, но воплощение оказалось средненькое, и все это нужно донастраивать.

«Мотивация должна быть четкой, люди не должны метаться по вузам, чтобы хоть куда-нибудь поступить»

— Каким образом вы бы предложили это делать, с чего начать донастройку?

— Этот вопрос надо решать вместе с регулирующими органами. Не все так радужно, как нам хотелось бы. Потому что в первую очередь, наша задача — обеспечить промышленность специалистами и набрать людей, которые действительно настроены на отраслевое образование, а не на то, чтобы получить любой абстрактный диплом. Мотивация должна быть четкой, люди не должны метаться по вузам, чтобы хоть куда-нибудь поступить.

Мы целый ряд предложений высказывали по приемной кампании. Много говорится о профориентации, но какой от нее может быть результат, когда абитуриент может подать документы в пять вузов на обучение по пяти специальностям в каждом? Это перебор. Профориентация этим выбивается насмерть. Давайте хотя бы по три вуза и по три специальности оставим.

— По целевому приему хотелось бы поговорить. При такой схеме есть конкретный заказчик и конкретный специалист, которого он хочет получить. Что меняется у вас в этом направлении?

— Есть целевой набор. К сожалению, не такой большой, как нам хотелось бы. До 2018 года и начала реформирования у нас на технических специальностях было 36% целевиков от нефтегазовых компаний. Сейчас осталось процентов 8. Нам это не очень нравится. Для отраслей тяжелой промышленности — нефтянки, металлургии, горного дела, энергетики — должен быть высокий целевой прием. Почему в медицинских вузах этот процент выше пятидесяти, а у нас на технических специальностях система не отрегулирована? Надо над этим работать!

Задача обеспечения кадрами ушла в интернет. Работодатель, и абитуриент общаются не вживую, а через портал Госуслуг. Пока мы не видим, что это лучше, чем было вживую. И снижение количества целевиков об этом говорит. Мы все ратуем за цифровизацию и удобство поступления в вуз, никуда не приезжая лишний раз. Все это замечательно. Но получается, что разрывается связь между абитуриентом, вузом и его родителями. Нет живого общения. Но только через него решаются многие важные вопросы: куда поступить, на какую специальность. Да, мы проводим Дни открытых дверей, на которых приходят тысячи будущих абитуриентов. Но цифровые возможности и система 5х5, о которой мы говорили выше, создают образовательный маркетплейс. И если на маркетплейсе вы можете сдать не подошедшую вещь, то в вуз перепоступить не сможешь. Через семестр можешь перевестись, но это не так просто.

Я не понимаю, как можно поступить в вуз, ни разу в него не приехав, чтобы хотя бы документы подать вживую. Не зайти на кафедру, куда ты собираешься прийти учиться, во время Дня открытых дверей. Есть понятие: «Стены воспитывают». Вуз — это не только единица на маркетплейсе. Это воспитание, традиции. А мы сейчас их в сторону отодвигаем.

Я, в первую очередь, выступаю за инженерное образование. Да, сейчас интерес к нему растет, но не так активно, как в 1960 — 70 годах. Дети хотят быть блогерами, а инженерный труд у них далеко не на первом месте. Это все комплекс гигантских проблем, которые нужно решать. Виден позитивный тренд, но нюансы мешают нам двигаться быстрее, лучше и с большим эффектом.

«Энциклопедичность знаний студентов сильно потерялась, особенно в технической области»

— В июне в одном из своих публичных высказываний вы уже отмечали, что есть определенный спад интереса молодежи к точным и техническим наукам.

— Спада нет, в последние годы стало улучшаться. Но есть другая проблема. Портализация средней школы привела к тому, что дети в старших классах учат только те три предмета, по которым им предстоит сдавать ЕГЭ. А другие для них не существуют.

К примеру, к нам на геологический факультет и на факультет разработки приходят абитуриенты с ЕГЭ по физике, математике и русскому языку. В школе эти дети отрицали необходимость знания химии, им же не надо было ее сдавать. Но на геофаке в первом же семестре начинается минералогия. А «Методы повышения нефтеотдачи» на факультете разработки — полностью построены на химии. И студент ничего не понимает. Мы должны его начинать химии учить? У нас просто времени на это нет! Энциклопедичность знаний студентов сильно потерялась, особенно в технической области. Хотя и в гуманитарной тоже: технари не хотят знать историю и географию, и мы видим серьезные пробелы в общем образовании.

Я помню, в наше время мы смеялись над сообщениями в прессе о том, что американцы не в состоянии сказать, где находится Россия. Но сейчас уже и наши ничего не покажут на карте. Они знают узко свою борозду. Но все в жизни меняется, и нужно знать много, особенно сейчас, когда всё очень быстро меняется. Основа карьеры — это энциклопедичность, способность перестроиться и получить знания в соседней области. И искусственный интеллект тебе в этом не поможет. Потому что ты не знаешь, что у него для этого спросить. Словом, новые технологии дают как плюсы, так и проблемы. И это беспрерывно надо решать.

— Что же делать, чтобы повысить уровень знаний наших детей и подростков?

— Принят определенный ряд мер регулирующими органами: в школе базовая часть предметов должна быть обеспечена обязательно. И это правильно.

«Мы не застрахованы от появления проблем. Но лучше их предугадывать»

— Предлагаю перейти к ситуации на нашем топливном рынке: очередям на АЗС, дефициту топлива. Интересует ваше мнение как эксперта о причинах происходящего и о возможных мерах выравнивания ситуации.

— Причины понятны: удары украинских беспилотников по НПЗ, целый ряд из которых выведены из строя или сильно ограничили производство. Идет ремонт, но проблема есть: оказалось, что НПЗ были недостаточно защищены от массовых прилетов. Да и сложно это сделать на огромном предприятии, где всё взрыво— и пожароопасно. Сейчас эти вопросы решаются. Но когда производство уменьшилось, это еще и попало на пиковый летний период потребления. Начались проблемы. Это наложилось на то, что нужно было менять и логистику: если один завод уменьшил производство, надо снабжать эти территории с другого завода, перенаправляя туда топливо.

Сейчас эти вопросы решаются. Но мы не застрахованы от таких проблем в будущем. Дело не только в ситуации конкретно в России. В Катаре встало производство сжиженного газа, есть определенные проблемы в Ираке. Проблема с балансировкой рынка нефтепродуктов приобрела если не всемирный, но глобальный оттенок. Мы не случайно закрыли экспорт дизельного топлива. И теперь его и в Европе не хватает, цены растут. США не справляется с тем, чтобы заместить весь наш выпавший экспорт. Это нереально. Так что ситуация в целом в мире сложная. Все эти искусственные вещи — военные действия, санкции — нарушают баланс.

— Губкинский университет и его экспертное сообщество выдвигает предложения по выравниванию ситуации. В том числе разрабатывает новации в производстве топлива. Над чем сейчас работают ваши эксперты?

— Все это тоже сложная проблема. К примеру, надо допускать к производству присадки к бензину, чтобы получить качественное топливо из базового. Много разных вариантов, и все они непростые, потому что это создает одновременно другие проблемы.

Метаться, когда что-то уже случилось, и принимать экстренные меры — это долго. Быстрее починить НПЗ, чем это все вводить, а потом отыгрывать назад не самые эффективные способы. Поэтому надо работать в долговременном плане. Увеличивать производство, создавать резервы, заниматься газомоторным топливом. С ним нет проблем в стране, но когда бензина в стране было много, на газомоторное топливо народ не хотел переходить. Значит, надо его сейчас развивать. Развивать электрические автомобилей. Работать над синтетическим топливом JTL — получать из газа жидкое топливо. Все эти формы надо было развивать заранее, а мгновенно, когда все это уже случилось, сделать нельзя. Это долговременный тренд. Правильно начинали газомоторное топливо, но, может быть, уделили этому мало внимания и сделали мало пиара. Если бы тогда сработали сильнее — может быть, сейчас не почувствовали бы проблем с бензином.

Профессионалам известно, что можно делать. Другой вопрос — надо ли применять определенные меры, которые раньше не применялись по ряду причин. Добавлять в бензин тот же этиловый спирт — надо ли? Да, это будет эффективно. Но где гарантия, что с этим спиртом, даже денатурированным, мы не получим вспышку отравлений? В Бразилии это может быть эффективно, а в нашей стране — под вопросом. Тем более, что применение того же спирта как добавки в бензин при низкой температуре может создавать проблемы.

Словом, метаться и придумывать хоть что-нибудь, когда проблема уже есть, — это неправильно. Надо долговременно и планомерно решать вопросы. Тогда будет все нормально. Мы в этом смысле оптимисты, и я думаю, что в обозримом времени проблемы будут решены. Мы не застрахованы от появления проблем. Но лучше их предугадывать и готовиться к ним заранее.

«В мире 95% авто ездят на бензине и дизеле. Пройдет очень много лет, прежде чем эта доля спадет хотя бы до 50%.»

— Звучат два противоположных мнения. Первое: эпоха жидкого углеводородного топлива прошла, на передний план выходят возобновимые источники энергии и газ. Второе: легкодоступных нефтей все меньше, но моторное топливо, сырье и полимеры будут востребованы, и бал будут править ТРИЗы и тяжелые углеводороды. Это потребует перестройки технологий по добыче и переработке. Как вы думаете, кто прав и почему?

— Права природа и жизнь. Да, ТРИЗы будут расти, потому что мы идем на большие глубины месторождений, в новые регионы добычи — на шельф, в том числе арктический, где добыча существенно дороже и сложнее (как по оборудованию, так и по природно-климатическим условиям). Это целый комплекс условий, который будет влиять на себестоимость добычи. Хотя есть «СеверОйл», проект Роснефти, он в среднесрочной перспективе дойдет до 50 млн тонн в год, а в ближайшие годы — до 30 млн тонн. И это ведь легкая нефть, она залегает на относительно небольшой глубине, хоть и в Арктике. Там месторождения на начальной стадии разработки, и ТРИЗов пока не требуется. Однако общий тренд на увеличение сложности добычи и оборудования действительно есть.

А что касается вашего первого вопроса — представьте, что мы полностью отказались от бензинового и дизельного автопрома, включая железнодорожный транспорт на дизеле. Все полностью перешли на электромобили. Но из чего состоит электромобиль? Шины — из резины, а каучук мы получаем из нефтепродуктов. Изоляция в электромобиле из чего делается? Из того же самого. Дальше смотрим: электромобиль едет по асфальту. А асфальт — из битума. Масла для электромобилей мы из чего делаем? Всё из нефти. И даже в тех же ветряках доля композитных материалов на основе нефтепродуктов по весу — до 50 — 60%. Поэтому мы теоретически сможем от топлива отказаться, но все равно будем потреблять нефтепродукты.

Да, Китай уже больше 50% продает электромобилей и гибридов. В Европе тоже процент растет. Но это новые продажи. В целом в парке в мире 95% авто ездят на бензине и дизеле. Пройдет еще очень много лет, прежде чем эта доля спадет хотя бы до 50%. Работа инженеру-губкинцу точно найдется еще долгое время.

«Фундаментальная наука — это десятилетия работы над одной задачей. Ее не решить за несколько лет»

— Поговорим о технологиях добычи и переработки. Наша добыча и технологический блок в какой-то момент оказались изолированными. К сегодняшнему дню мы научились производить уже многое. Насколько за четыре года мы стали самодостаточными в технологиях добычи и переработки? Есть ли примеры?

— До 2022 года действительно что-то купить было дешевле, чем сделать самим. Но сейчас интенсивно развиваются процессы импортозамещения и импортоопережения. Хотя проблема была застарелая. Даже при плановой экономике больное место было такое: идея, наука были наши. Ведь гидроразрыв и горизонтальное бурение и много чего еще придумали в Советском Союзе. А вот массовое воплощение и железо для этого делалось на Западе, и мы это все покупали.

То есть с идеями проблем у нас нет. Вопрос в том, как довести идею до реального объекта и воплотить. Было бы счастье, да несчастье помогло — мы сейчас вынуждены это все делать и развивать. У нас сейчас уже высокий процент локализации оборудования. И вы можете отчитаться о том, что у вас 95% локализации. Но 5%-то все равно импортное, и значит, определенная проблема сохраняется. Мы переходим к моменту, что до последней гаечки, на 100% должны быть автономными в нефтянке.

Но чтобы провести любую идею, надо строить завод, обкатывать технологию, апробировать оборудование, материалы, режимы производства и эксплуатации. Это непростой и небыстрый процесс. Но залог нашего будущего — в том, чтобы локализация была не 99%, а 100%. Чтобы наши идеи были, во-первых, впереди, а во-вторых — овеществлены в оборудованиях и технологии. Мы в этом работаем с промышленностью по всем направлениям.

У нас ведь небольшой университет: 10 тысяч студентов, 800 человек научно-педагогического персонала, из которых определенная часть относится не к нефтегазовой науке. Реально в отрасли у нас 500 «штыков» максимум — это одновременно и преподаватели, и научные сотрудники, и внедренцы. В прошлом году мы провели научных работ и оказали научных услуг на 1,8 млрд рублей. Это очень много, но это предел наших сил. И это сотни договоров с нефтегазовыми и сервисными компаниями, которые работают в отрасли.

А вот фундаментальной науки не хватает. То, что есть — это наука сегодняшнего дня. Но наука завтрашнего дня не может финансироваться компаниями. Это не их задача, а государственная. Нам надо смотреть уже на XXII век, и это должно быть долговременное финансирование научно-технических программ, проектов. Нам хотелось бы долговременных программ. То, чем мы занимаемся сейчас, это быстрые проекты на 1 — 2 года. А фундаментальная наука — это десятилетия работы над одной задачей. Ее не решить за несколько лет.

— Мне казалось, что бизнес от психологии зарабатывания «здесь и сейчас» все-таки переходит к планированию будущего. Многие заглядывают в будущее не на 5 лет, а создают научно-исследовательские центры в коллаборации с академической наукой, чтобы создавать проекты отраслевого масштаба в государственных объемах. Я ошибаюсь?

— Это наблюдается, но совсем чуть-чуть. Хотелось бы, чтобы процесс этот был значительно более зримый, явный и ощутимый. Пока он недостаточный.

Да, есть научные центры у компаний. Например, у Роснефти. Но есть нюанс. Это корпоративный НИИ. Он работает на компанию, за деньги компании, на инструментарии и на базе данных именно этой компании. На своей территории и на своих месторождениях. Но компании между собой конкурируют. Природа везде разная. То, что годится Роснефти, может не подходить той же Газпромнефти. Кроме того, корпорации засекречивают свою информацию и базы данных. Любой научный проект начинается с соглашения о конфиденциальности. Но этот принцип не соответствует принципам фундаментальной науки! Фундаментальная нацелена на общие, глобальные стратегические задачи.

И об этих глобальных задачах будущего надо говорить, над ними надо думать. Их надо сформулировать, их кто-то должен поставить, а дальше они в непрерывном режиме должны долго решаться. Но пока даже с формулировкой этих задач большие проблемы.

В 60 — 70 годы был расцвет науки, техники и технологии. Одновременно был расцвет научной фантастики. Саймак, Азимов, Стругацкие. И это все не только про технологии, но и про философию. Вспомните Жюля Верна и Беляева: они описали то, чего при них не было, но появилось потом. А сейчас вы видите фантастику? Нет! Вы видите фэнтези. Которое нас вместо полета к звездам опускает в Средние века. А ведь тот же Клиффорд Саймак в своих романах рассказывал про беспилотники, которые благодаря ИИ сами ищут объекты для поражения. Мы видим эти технологии воплощенными прямо сейчас. И вспомните Азимова со своими тремя законами робототехники. Он еще много лет назад прописал законы, которые нужно было заложить в роботическое мышление. А сейчас мы заговорили о том, что ИИ нас всех задавит. Читать надо было Азимова-то!

И современная молодежь этого тоже не читает. Где фундаментальные вещи, которые должны служить в будущем человечеству? Все ушли в сиюминутный заработок и затыкание дыр…

— Возможно, среди тех мальчишек и девчонок, кто к вам сейчас поступили, есть те специалисты, которые напишут новую фантастику и заглянут на десятилетия вперед.

— Спасибо большое, а мы будем стараться!

Реклама: ООО «ТАИФ-НК АЗС».

Партнеры