Online-конференция с Виктором Мартыновым, ректором РГУ нефти и газа (НИУ) имени И.М. Губкина

24 сентября в 10:00 на вопросы редакции интернет-газеты «Реальное время» ответит Виктор Мартынов, ректор РГУ нефти и газа имени И. М. Губкина, профессор, академик РАО.

Поговорим о том, как прошла приемная кампания 2026 года для главного нефтегазового вуза страны, что меняется в целевом обучении и почему молодежь стала реже выбирать точные науки. Отдельно обсудим ситуацию на топливном рынке и роль университетской науки в поиске решений.

Тезисы к беседе:

• Каковы итоги приемной кампании 2026 года для Губкинского университета?
• Как меняется целевой прием и что еще нового появляется в подготовке кадров для отрасли?
• Почему падает интерес молодежи к техническим наукам и чем это грозит?
• Что происходит на топливном рынке и как эксперты вуза участвуют в решении проблем?
• Кто прав в споре об углеводородах и насколько Россия самодостаточна в технологиях для ТрИЗов?

— Каковы итоги приемной кампании в вашем вузе?

— Каждый год приемная кампания у нас успешна. В этом году есть особенности. Подтвердился рост среднего балла абитуриентов. Два года назад это было 79,6, в прошлом году 81,1, а в этом году порядка 87. Рост существенный. У нас почти все регионы страны, и почти все — медалисты и обладатели красных дипломов техникумов. Уровень высокий, и в дальнейшем мы надеемся, что из них вырастут хорошие специалисты. Мы для этого все сделаем.

Есть и проблемные точки. В этом году впервые начали работать ограничения на коммерческий прием по ряду специальностей, и это определенным образом отразилось на приемной кампании. Потому что, например, была странная ситуация с «Нефтегазовым делом». Хотя это инженерная специальность, она почему-то попала в список ограничений по коммерческому приему вместе с гуманитарными специальностями, по которым есть перепроизводство. На всю страну по коммерческой линии выпускается 800 специалистов в год в 56 вузах. Почему нужно было их ограничивать, мы не понимаем. Но мы как-то это пережили. Опишу конкретную ситуацию: ребенок из нефтегазового региона, у него родители нефтяники. На бюджет по нефтегазовому делу можно было попасть к нам с суммой баллов от 250. А он получил 230. Но он из нефтегазового региона, и он хочет быть нефтяником. Нам ведь лучше взять его на коммерческую основу, потому что он точно придет в отрасль и продолжит дело своих родителей. Вместо этого у нас определенный перебор по другим детям, которые вряд ли поедут в условную Западную Сибирь работать впоследствии. Зачем было ограничивать этого студента — есть вопрос.

Мы, конечно, выполнили все распоряжения вышестоящего руководства, но, честно говоря, не поняли ограничений по инженерной специальности «Нефтегазовое дело». Создается определенная проблема.

Еще один момент был не до конца отрегулирован — проблема с экономистами и юристами. С 1930 года у нас есть экономическое образование на инженерно-экономическом факультете. У этих специалистов было в дипломе написано было «инженер-экономист». И он в состоянии делать правильные сметы в этой отрасли. Это экономист именно на производстве. Ведь никогда выпускник ВШЭ не пойдет в буровую компанию, это невозможно. Но нашу специальность эту тоже ограничили — платный прием во всех вузах страны сократился на 30%. Мы не могли зачислить на них людей, и они ушли в частные вузы, где было меньше ограничений. А государственные бюджетные вузы недобрали коммерческих студентов даже по той квоте, которая нам разрешена. Мы потеряли деньги и, соответственно, потеряем часть возможностей для образования. Система не отрегулирована. Идея была хорошая, но воплощение оказалось средненькое. Лучше было думать до того, как производить эти действия.

Так что в целом результаты приемной кампании успешные, но часть людей остались за бортом. И этот вопрос надо решать. Не все так радужно, как нам хотелось бы. Потому что в первую очередь, наша задача — обеспечить промышленность теми людьми, которые действительно настроены на отраслевое образование, а не на то, чтобы получить абстрактный диплом. Мотивация должна быть четкой. Мы целый ряд предложений высказывали по приемной кампании. Много говорится о профориентации, но какой от нее может быть результат, когда абитуриент может подать документы в пять вузов по пяти специальностям? Профориентация этим выбивается насмерть. Давайте хотя бы по три вуза и по 3 специальности оставим! А 5х5 — это просто какой-то арбуз. «Куда пройду, туда пройду». Мы этим демотивируем и рубим на корню профориентацию. Сами всё и гробим. Да, надо дать возможности людям. Но пять на пять — это все-таки перебор!

— По целевому приему хотелось бы поговорить. При этом есть конкретный заказчик и конкретный специалист, которого он хочет получить. Что меняется у вас в этом направлении?

— Есть целевой прием. К сожалению, не такой большой, мы хотели бы больше. До 2018 года и начала реформирования у нас на технических специальностях было 36% целевиков от нефтегазовых компаний. Сейчас осталось процентов 8. Нам это не очень нравится, потому что из-за сложностей оформления задача обеспечения кадрами ушла в интернет. Все это через портал Госуслуг происходит — и работодатель, и абитуриент общаются не вживую, а через портал. Пока мы не видим, что это лучше, чем было вживую. И цифры снижения количества целевиков об этом говорят. Мы — за целевой набор, потому что для отраслей тяжелой промышленности — нефтянки, металлургии, горного дела, энергетики — должен быть высокий целевой прием. Почему в медицинских вузах этот процент выше пятидесяти, а у нас не отрегулирован? Надо над этим работать!

Мы все ратуем за цифровизацию и удобство. Все это замечательно. Но получается, что разрывается связь между абитуриентом, вузом и его родителями. Нет живого общения. Но только в нем решаются многие важные вопросы: куда поступить, на какую специальность, что тебе нравится. Да, мы проводим Дни открытых дверей, на которых приходят по 3 тысячи будущих абитуриентов. Но все цифровые возможности и система 5х5, о которой мы говорим, создают образовательный маркетплейс. Но если на маркетплейсе вы можете сдать не понравившуюся вещь, то в вуз перепоступить ты не сможешь. Через семестр ты можешь перевестись в другой вуз, но это не так просто.

Я совершенно не понимаю, как можно поступить в вуз, ни разу туда не приехав. Хотя бы не подав документы вживую. Не зайти на кафедру, куда ты собираешься прийти учиться, во время Дня открытых дверей. Есть понятие: «Стены воспитывают». Высшее учебное заведение — это не только единица на маркетплейсе. Это воспитание, традиции. А мы сейчас их в сторону убираем.

Я, в первую очередь, выступаю за инженерное образование. Да, сейчас интерес к нему растет, но далеко не так, как в семидесятых годах. Дети хотят быть блогерами, а инженерный труд у них не на первом месте. Это все комплекс гигантских проблем, и нужно его решать. Стараться минимизировать проблемные вопросы. Тренд виден позитивный, но нюансы мешают нам двигаться быстрее, лучше и с большим эффектом.

— В июне вы отмечали, что есть определенный спад интереса молодежи к точным и техническим наукам.

— Спада нет, в последние годы стало улучшаться. Но есть другая проблема. Портализация средней школы привела к тому, что дети в старших классах учат только те предметы, по которым им сдавать ЕГЭ. А другие не существуют для них.

К примеру, к нам на геологическое дело приходят с ЕГЭ по физике, математике и русскому языку. В школе эти дети отрицали необходимость знания химии, им же не надо было ее сдавать. Но на геофаке в первом же семестре начинается минералогия. И он ничего не понимает. Мы должны его начинать химии учить? У нас просто времени на это нет! Энциклопедичность знаний студентов сильно потерялась, особенно в технической области. Хотя и в гуманитарной тоже. Технари не хотят знать историю и географию. Получаются серьезные пробелы.

Я помню, в наше время мы смеялись над сообщениями в прессе о том, что люди на Западе не в состоянии сказать, где находится Россия. Но сейчас уже и наши не покажут на карте что-то. Но все в жизни меняется, и нужно знать много. Основа карьеры — это энциклопедичность, состояние разобраться в соседней области. И искусственный интеллект тебе в этом не поможет. Новые технологии дают как плюсы, так и проблемы.

— А что с этим делать?

— Принят определенный ряд мер: в школе базовая часть предметов должна быть обеспечена обязательно. И это правильно. Если это движение происходит, мы за то, чтобы это было доведено до определенного результата.

— Ситуация на нашем топливном рынке: очереди на АЗС, дефицит топлива. Интересует ваше мнение как эксперта о происходящем и о возможных мерах выравнивания ситуации.

— Причины понятны: удары украинских беспилотников по НПЗ, целый ряд из них выведены из строя или сильно ограничили производство. Безусловно, идет ремонт, но проблема есть. Оказалось, что НПЗ были недостаточно защищены от массовых прилетов. Да и сложно это сделать на огромном предприятии, где всё взрыво— и пожароопасно. Сейчас эти вопросы решаются. Но когда производство уменьшилось, это еще и попало на пиковый летний период потребления. Начались проблемы. Это наложилось на то, что нужно было менять и логистику: если один завод уменьшил производство, надо снабжать эти территории с другого завода, перенаправляя туда топливо. Сейчас эти вопросы решаются.

Но мы не застрахованы от таких проблем в будущем. В Катаре встало производство сжиженного газа, есть определенные проблемы в Ираке. Все приобрело если не всемирный, но глобальный оттенок: проблема с балансировкой глобального рынка нефтепродуктов. Мы закрыли экспорт дизельного топлива. Теперь его и в Европе не хватает, цены растут. США с покрытием этого объема не справляется, заместить наш выпавший экспорт нереально. Так что ситуация в целом в мире сложная. Все эти искусственные вещи — военные действия, санкции — нарушают баланс. Создаются проблемы, в том числе и на неожиданных рынках. Все взаимосвязано.

— Губкинский университет и его экспертное сообщество не остается в стороне от продумывания предложений по выравниванию ситуации. В том числе разрабатывает новации в производстве топлива. Над чем сейчас работают ваши эксперты?

— Все это тоже сложная проблема. Надо допускать какие-то присадки к бензину. Там много разных вариантов, и все они непростые, потому что это создает одновременно другие проблемы.

Метаться, когда что-то уже случилось, и принимать экстренные меры — это долго. Быстрее починить НПЗ, чем это все вводить, а потом обратно отыгрывать не самые эффективные способы. Поэтому надо работать в долговременном плане. Увеличивать производство, создавать резервы, заниматься газомоторным топливом, с которым нет проблем в стране. Когда бензина в стране было много, на газомоторное топливо народ не хотел переходить, надо его сейчас развивать. Развивать синтетическое топливо JTL — получать из газа жидкое топливо. Все эти формы надо развивать заранее, мгновенно это сделать нельзя. Это долговременный тренд. Правильно начинали газомоторное топливо, но, может быть, уделили этому мало внимания и сделали мало пиара.

Все эти вещи профессионалам известны — что можно делать. Другой вопрос — надо ли применять меры, которые раньше не применялись. Тот же спирт добавлять в бензин — да, это будет эффективно. Но где гарантия, что с этим спиртом мы не получим вспышку отравлений? В Бразилии это может быть эффективно, а у нас — под вопросом.

Словом, надо долговременно и планомерно решать вопросы. Тогда будет все нормально. Мы в этом смысле оптимисты, и думаю, что в обозримом времени вопросы будут решены. Мы не застрахованы от появления проблем. Но лучше их предугадывать и готовиться к ним заранее.

— Звучат два противоположных мнения. Первое — что эпоха жидкого углеводородного топлива прошла, на передний план выходят возобновимые источники энергии и газ. Второе — что легкодоступных нефтей все меньше, но моторное топливо будет востребовано, и бал будут править ТРИЗы и тяжелые углеводороды. Это потребует перестройку оборудования по переработке. Как вы думаете, кто прав и почему?

— Права природа и жизнь. Да, ТРИЗы будут расти, потому что мы идем на большие глубины месторождений, в новые регионы — на шельф, в том числе арктический, где добыча существенно дороже и сложнее. Это будет влиять на себестоимость. Хотя есть «СеверОйл», проект Роснефти, он дойдут до 30 млн тонн в год. И это ведь легкая нефть, она на небольшой глубине, хоть и в Арктике. Там месторождения на начальной стадии разработки, и ТРИЗов пока не требуется. Однако тренд на увеличение сложности и сложного оборудования есть.

А что касается вашего первого вопроса — ну представьте, что мы полностью отказались от бензинового и дизельного автопрома, плюс от железнодорожного транспорта на дизеле. Все полностью перешли на электромобили. А из чего состоит электромобиль? Шины из резины, а каучук мы получаем из нефтепродуктов. Изоляция в электромобиле из чего делается? Из того же самого. Дальше смотрим: электромобиль едет по асфальту. А асфальт делается из битума. Масла для электромобилей мы из чего делаем? Всё из нефти. Поэтому мы теоретически сможем от этого отказаться, но все равно будем потреблять в другом виде нефтепродукты.

Да, Китай уже больше 50% продает электромобилей и гибридов. Но это новые продажи. В целом в парке в мире 95% авто ездят на бензине и дизеле. пройдет еще очень много лет, прежде чем это хотя бы до 50% дойдет. Работа инженеру-губкинцу всегда будет.

— Поговорим о технологиях добычи и переработки. Мы в какой-то момент оказались изолированными. Сейчас прошло уже несколько лет, и мы научились производить уже многое. Насколько за четыре года изменилась ситуация, стали ли мы самодостаточными в технологиях добычи и переработки? Есть ли примеры?

— До 2022 года действительно была идея о том, что мы можем что-то купить дешевле, чем сделать самим. Но сейчас интенсивно развиваются процессы импортозамещения и импортоопережения. Хотя проблема была застарелая: даже при плановой экономике больное место было такое: идея, наука были наши. Ведь гидроразрыв и горизонтальное бурение придумали в Советском Союзе. А вот воплощение и железо делалось на Западе, и мы это все покупали. То есть с идеями проблем у нас нет. Вопрос в том, как довести идею до конечного объекта и воплотить. Было бы счастье, да несчастье помогло. Как раз по этой поговорке у нас всё интенсивно развивается. У нас высокий процент локализации оборудования сейчас.

Но вы можете отчитаться о том, что у вас 95% локализации. Но 5%-то все равно импортное, и значит, проблема сохраняется. Мы должны на 100% быть автономными в нефтянке. По некоторым позициям остался только мизер в импорте, но все равно его надо дожимать и дальше не опираться на импортное оборудование.

Но это не быстро. Чтобы провести любую идею, надо строить завод, обкатывать технологию, оборудование должно пройти апробацию. Материалы, технологии, режимы производства и эксплуатации. Это непростой и небыстрый процесс. Но залог нашего будущего — в том, чтобы локализация была не 99%, а 100%. Чтобы были наши идеи впереди, и чтобы они были овеществлены в оборудованиях и технологии. Мы в этом работаем с промышленностью по всем направлениям.

У нас ведь небольшой университет: 10 тысяч студентов, 800 человек научно-технического персонала, из которых определенная часть относится не к нефтегазовой науке. Реально в отрасли у нас 500 штыков максимум — это одновременно и преподаватели, и научные сотрудники, и внедренцы. В прошлом году мы провели научной работы и оказали научных услуг на 1,8 млрд рублей. Это предел наших сил. Сотни договоров с нефтегазовыми и сервисными компаниями, которые работают в отрасли.

А вот не хватает фундаментальной науки. То, что есть — это наука сегодняшнего дня. Но наука завтрашнего дня не может финансироваться компаниями. Это задача государства. Надо смотреть уже на XXII век, и это должно быть долговременное научное финансирование программ, проектов. Не задача промышленности — финансировать фундаментальную науку, это должно быть от государства! А то, чем мы занимаемся сейчас, это быстрые проекты на 1 — 3 года. Фундаментальная наука — это десятилетия работы над одной задачей.

— Бизнес от психологии зарабатывания здесь и сейчас все-таки переходит в сторону того, что надо заглядывать в будущее. И не на 5 лет многие заглядывают, но и создают научно-исследовательские центры в коллаборации с академической наукой, чтобы создавать проекты отраслевого масштаба в государственных объемах. Я ошибаюсь?

— Это наблюдается совсем чуть-чуть. Хотелось бы, чтобы процесс этот был более зримый, явный и ощутимый. Пока этого недостаточно.

Да, есть научные центры у компаний. Например, у Роснефти. Но есть нюанс. Это корпоративный НИИ. Он работает на компанию, за деньги компании, на инструментарии и на базе данных именно этой компании. На своей территории и на своих месторождениях. Но компании между собой все равно конкурируют. Природа везде разная. То, что годится Роснефти, может не подходить Газпромнефти. Кроме того, корпорации засекречивают свою информацию и базы данных. Любой научный проект начинается с соглашения о конфиденциальности. Это не фундаментальная наука! Фундаментальная — нацелена на общие, глобальные стратегические задачи.

Об этих глобальных задачах будущего надо говорить. Их надо сформулировать, их кто-то должен поставить. И дальше они в непрерывном режиме должны долго решаться. Но пока даже с формулировкой этих задач большие проблемы. Ученые — такие люди, что думают над конкретной задачей.

В 60 — 70 годы был расцвет науки, техники и технологии. Одновременно был расцвет научной фантастики. Саймак, Азимов, Стругацкие. И это все не только про технологии, но и про философию. Вспомните Жюля Верна и Беляева: они описали то, чего при них не было, но появилось потом. А сейчас вы видите фантастику? Нет! Вы видите фэнтези. Которое нас вместо полета к звездам опускает в Средние века. Полная жуть! А ведь тот же Клиффорд Саймак со своими замечательными произведениями рассказывал про беспилотники, которые благодаря интеллекту собственному сами ищут объекты, которые надо поражать. Мы видим это прямо сейчас. А Азимов со своими тремя законами робототехники? И сейчас разговор именно про это — ИИ нас сейчас задавит. Но Азимов еще много лет назад прописал законы, которые нужно было заложить в роботическое мышление. Читать надо было Азимова-то! И современная молодежь этого тоже не читает. Где фундаментальные вещи, которые должны служить в будущем человечеству? Все ушли в сиюминутный заработок и затыкание дыр.

Есть сейчас, конечно, Пелевин. Чувствует на шаг вперед и все это описывает. Но он очень уж мрачный. Созидательности в нем никакой, сплошной тяжелый ужас. Но и это фантастика, хотя и не уровня Айзека Азимова...

— Возможно, среди тех мальчишек и девчонок, кто к вам сейчас поступили, есть те специалисты, которые напишут новую фантастику и заглянут на десятилетия вперед.

— Спасибо большое, а мы будем стараться!

Реклама. ООО «ТАИФ-НК АЗС».

Эксперты

• 
  Виктор Мартынов ректор РГУ нефти и газа имени И. М. Губкина, профессор, академик РАО

Партнеры