Хроника морального приспособления

От соцреализма к внутренней эмиграции

В литературе ГДР долгое время не существовало права на сомнение. Государство ждало от писателя не осмысления, а примеров для подражания. После 1949 года власти Восточной Германии объявили себя наследниками антифашистского сопротивления и сделали культуру частью политической системы. Главным методом стал соцреализм — литература без формальных экспериментов, с ясным конфликтом и «положительным героем», который подтверждает правоту социалистического общества. В 1959 году руководство Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) запустило программу «Биттерфельдский путь» и призвало рабочих самим участвовать в культурном производстве. Лозунг звучал:

Берись за перо, товарищ! Социалистическая немецкая национальная культура нуждается в тебе.

Так возникла Aufbauliteratur — литература, которая пропагандировала идеи социализма, коллективизма и строительства нового, светлого будущего. В этих романах рабочий почти всегда побеждал сомнения, капиталист почти всегда оказывался врагом, а личная драма уступала месту коллективной задаче. Герои ранней литературы ГДР выглядели одномерными и служили прежде всего идеологическим образцом, а не живыми людьми.

Но уже в 1960-е этот каркас начал трещать. Писатели все чаще смотрели не на «строительство» нового человека, а на человека внутри системы. Криста Вольф в «Расколотом небе» (1963) показала разрыв между личным чувством и политической верностью. Ее героиня признается, что в Западном Берлине увидела «больше стекла и целлофана», но так и не поняла, «о чем в этом городе думают перед сном». Ульрих Пленцдорф в «Новых страданиях юного В.» (1972) вывел подростка, который разговаривает цитатами из Гёте и не находит места ни среди партийных лозунгов, ни среди взрослых.

Такие тексты уже не отрицали социализм напрямую, но смещали центр тяжести. Писателей начали интересовать темы памяти, одиночества, травмы и внутренней жизни человека. В 1970-80-е годы восточногерманская проза стала исследовать напряжение между внутренней и внешней реальностью. Литература постепенно отказалась от идеологического героизма и перешла к анализу психологических конфликтов внутри самого социалистического общества.

Вместе с этим менялись и главные темы литературы ГДР. Государство строило антифашистский миф и утверждало, что социализм окончательно разорвал связь Германии с нацистским прошлым. Но писатели снова и снова возвращались к памяти о войне и к вопросу о личной ответственности. Литература Восточной Германии постоянно сталкивала человека с коллективом, частную жизнь — с системой контроля, а внутреннюю свободу — с давлением среды. В романах Кристы Вольф, Юрека Бекера, Стефана Гейма и позже Кристофа Хайна важную роль играют маленькие города, заводские общежития, тесные квартиры и провинциальные пространства, где все знают друг друга и где любое отклонение быстро становится предметом общего обсуждения.

Писатели двигались от ярого антифашизма к антисоциализму и открытому диссидентству. Кризисным стал 1976 год, когда разразился политический скандал с «Делом Вольфа Бирманна». Вольф Бирман — немецкий поэт и бард с антифашистскими и коммунистическими взглядами, который открыто критиковал бюрократию и руководство СЕПГ. За это его стихи и концерты были запрещены на родине. В ноябре 1976 года, во время успешных гастролей в ФРГ с официального разрешения властей ГДР, Бирманна заочно лишили гражданства за «враждебные действия», направленные против государства, и запретили ему возвращаться. После этого многие авторы эмигрировали или ушли во «внутреннюю эмиграцию». Литература окончательно разделилась на официальную и диссидентскую.

К середине 1980-х писатели ГДР уже почти не говорили языком утопии. Они писали о моральной усталости, страхе и распаде коллективных иллюзий. Литература этого периода пыталась показать прошлое более близко к исторической реальности, без прежнего оптимизма и без обязательного героя-победителя. Вместо партийных функционеров в центре сюжета оказывались люди, которые не понимали, как жить дальше. К этому времени относится и роман Кристофа Хайна «Смерть Хорна».

Хроникер молчания

Кристоф Хайн родился в 1944 году, вырос в Бад-Дюбене под Лейпцигом и очень рано столкнулся с ограничениями, которые установили власти ГДР. Сын пастора не мог попасть в расширенную среднюю школу, поэтому Хайн уехал учиться в Западный Берлин. После строительства стены ему пришлось вернуться в ГДР, где он работал монтажником, книготорговцем, официантом, журналистом и помощником режиссера, а затем изучал философию и логику в Берлине и Лейпциге.

В начале 1970-х Хайн пришел в театр «Фольксбюне» как драматург и литературный консультант. Там сформировался его взгляд на литературу как на способ фиксировать трещины внутри общества, а не обслуживать государственный оптимизм. Хайн никогда не превращался в открытого диссидента, но и не принимал официальную риторику. Он критиковал систему изнутри, через повседневность, тонкие интонации и работая с темой памяти. Не случайно позже он говорил, что интерес к истории всегда остается интересом к самому себе:

Историческое сознание эгоцентрично, человек хочет узнать своих отцов, чтобы понять себя.

Хайн почти никогда не писал о героях. Его интересовали люди, которые привыкли молчать, отступать и жить в состоянии внутреннего оцепенения. В повести «Чужой друг» (1982) главная героиня Клаудия избегает близости, не подпускает к себе людей и разговаривает с окружающими почти исключительно на поверхностном уровне. Она не чувствует потребности эмоционально связывать себя с кем-либо и существует внутри самоизоляции. Хайн строит повествование как отчет или протокол. Он убирает эмоциональные комментарии и показывает отчуждение через паузы и бытовые детали. Хайн не превращает Клаудию в жертву государства. Он показывает, как общество само учится эмоциональной глухоте и подозрительности. Его проза выглядит намного жестче обычной «критической литературы» о ГДР. Хайн связывал такой подход с попыткой восстановить вытесненную историю. Он говорил:

Почти каждое государство испытывает трудности со своим прошлым и потому старается приспособить его к настоящему.

Для писателя проблема заключалась не столько в государственном давлении, сколько в добровольном конформизме общества. Поэтому его тексты постоянно движутся между прошлым и настоящим. Как писал исследователь Манфред Бен-Либхерц, Хайн уходит в историю, но всегда возвращается в современность: «обсуждается именно настоящее».

После объединения Германии Хайна начали читать иначе. В 1980-е его воспринимали прежде всего как важного автора ГДР, но после 1990 года его проза превратилась еще и в документ эпохи. Литература Хайна сохранила то, что не могла сохранить официальная история: психологию общества, привыкшего к самоцензуре, молчанию и внутреннему распаду. При этом сам Хайн не принимал упрощенных версий памяти о ГДР. Даже фильм «Жизнь других» (2006), частично основанный на его биографии, писатель отверг как «страшную сказку» и «фантазию уровня Средиземья Толкина», потому что фильм, по его мнению, не показывал реальные 1980-е в Восточной Германии.

Город, который не хотел помнить

— Вспоминай.
— Я пытаюсь.
— Ты должен вспомнить.

С этих реплик начинается роман «Смерть Хорна», который вышел в 1985 году. Министерство культуры ГДР пыталось остановить публикацию книги, но издательство Aufbau все же выпустило ее. На следующий день тираж уже раскупили. Для поздней литературы ГДР роман стал событием не только литературным. Хайн затронул тему, которую официальный антифашистский миф предпочитал обходить. Он показал не разрыв между Третьим рейхом и социалистической Германией, а болезненную преемственность привычек, страха и повседневного конформизма. Роман выглядел опасным. Он связывал бюрократическое насилие 1950-х с неисчезнувшим опытом нацизма и описывал общество, которое давно привыкло жить в моральной инерции.

Хайн перенес действие в вымышленный город Гульденберг. В 1957 году здесь кончает с собой историк и директор музея Хорн. Когда-то он работал в академической среде, но партия исключила его за «беспринципные уступки по отношению к буржуазной идеологии» и отправила в провинцию. Поводом для нового расследования стали связи с сестрой, жившей в Западной Германии, и «ревизионистская» ошибка в тексте по ранней истории. Самоубийство Хорна жители вспоминают спустя четверть века. Пять рассказчиков пытаются восстановить события, но каждый говорит прежде всего о себе. Так роман превращается в коллективное воспоминание, где люди оправдываются, скрывают детали и одновременно выдают собственную вину.

Хайн выстраивает роман как цепочку несовпадающих свидетельств. Восемь глав складываются из внутренних монологов и обрывков разговоров. Автор постоянно меняет точку зрения и не дает читателю устойчивой опоры. Один рассказ прерывается другим, хронология распадается, память оказывается ненадежной. Эта конструкция напоминает модернистскую прозу XX века и одновременно коллективное расследование, где истина возникает не из фактов, а из столкновения голосов. Сам Хорн постепенно отходит на второй план. Важнее оказывается город и его жители, которые смотрят на себя через смерть Хорна. Не случайно один из персонажей говорит:

История — метафизическая выдумка, которая помогает смириться с тем, что мы смертны, это вуаль на лике смерти. Сколько бы кубиков прошлого нам ни удалось отыскать, составляем мы их по своему произволу, наше дыхание одушевляет битые черепки и почерневшие фотографии, но из-за скудомыслия и слабоумия истолковываем мы их превратно.

Чем дальше движется роман, тем заметнее становится главный конфликт: Гульденберг не хочет помнить. Персонажи все время ищут оправдания. Бургомистр Крушкац объясняет собственные поступки интересами «социалистического строительства», доктор Шподек прячется за усталостью и цинизмом, Гертруда Фишлингер — за бытовыми заботами. Но прошлое все равно возвращается. Оно всплывает через случайные детали, разговоры о доносах, историю семьи Голь, которую в 1943 году кто-то выдал нацистам за сокрытие умственно отсталой дочери.

Хайн показывает, что главный источник насилия находится не только в государстве. Его питает коллективная посредственность, страх выделяться и привычка закрывать глаза на чужую судьбу. В Гульденберге люди не строят сообщество, а охраняют свое спокойствие и зону комфорта.

Особенно жестко роман работает с темой антифашизма. Хайн показывает, как бывшие нацисты и бывшие конформисты легко встроились в новую систему. Идеология изменилась быстрее, чем люди. В городе с раздражением вспоминают цыганский табор, который каждый год останавливался на лугах возле Гульденберга. Некоторые жители почти ностальгируют по временам, когда при Гитлере с такими людьми быстро «наводили порядок». После смерти Хорна табор перестает приезжать совсем. Исчезновение цыган — знак окончательной победы однообразия и провинциальной замкнутости. Социализм у Хайна не ломает авторитарные привычки, а наследует их.

Хорн же остается самым неясным персонажем романа. Хайн намеренно держит его в тени. Другие говорят о нем больше, чем он сам. Для одних Хорн — странный неудачник, для других — честный ученый, который слишком серьезно относился к прошлому.

— Смотри хорошенько. Здесь собраны древние вещи. Слишком древние, чтобы продолжать лгать. <...>
— Тут всего несколько камушков и черепков, зато это истина. Не так уж мало, мой мальчик.

Для Хорна работа в музее связана с ответственностью за правду. Он говорит Томасу: «Правда или ложь — это страшная ответственность». При этом Хорн не похож на героя сопротивления. Он не ведет борьбу и не пытается изменить систему. Роман скорее показывает человека, который оказался несовместим с окружающим миром. Бургомистр говорит о нем:

Он был нежизнеспособен. Непригоден для жизни среди людей.

Хайн пишет подчеркнуто сухо. Он избегает эмоциональных всплесков, длинных психологических объяснений и открытого морализаторства. Даже самые страшные события — доносы, самоубийство, изнасилование Марлены Голь — он описывает почти документально. Эта сдержанность и производит главный эффект. Автор не давит на читателя эмоцией, а заставляет его самостоятельно собирать картину из фрагментов.

«Смерть Хорна» не сводится к истории ГДР 1950-х. Кристоф Хайн пишет о коллективной ответственности и о способности общества вытеснять неудобное прошлое. А авторитаризм держится не только на власти, но и на готовности обычных людей жить в самообмане.

Издательство: журнал «Иностранная литература»
Перевод с немецкого: Борис Хлебников
Количество страниц: 256
Год: 2025
Возрастное ограничение: 16+

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».