Олег Ивенко: «Границы будущего ты строишь для себя сам»

«Для меня Нуриев — во-первых, икона»

— Вы традиционно много танцуете на Нуриевском фестивале, да и в кино играли Рудольфа Нуриева. А что для вас эта фигура, в чем, по-вашему, заключается его феномен?

— Для меня Нуриев — во-первых, икона. Во-вторых, человек, который преобразил мужской балет. В-третьих, человек, вышедший за рамки. В-четвертых, танцовщик, позволивший мужскому танцу состояться на сцене, выйти вперед. Поэтому, конечно, у меня к Рудольфу Нуриеву особое отношение.

Помимо того, что я его играл в кино — когда сюда приехал и зашел на сцену, сразу почувствовал особую приятную тяжесть и ощущение того, что Нуриевский фестиваль — это что-то родное, свое. Я чувствую, что Нуриев меня внутренне поддерживает и помогает, чувствую его присутствие здесь и идею того, что все здесь не просто так. Не знаю, откуда это взялось, может быть, какой-то такой прикол в голове.

— Ну и ответственность особую тоже чувствовали, когда играли его в «Белом вороне»?

— И ответственность, и работа: репетиции, постановка речи, изучение английского языка. Нужно было довериться Рэйфу Файнсу (режиссеру фильма «Белый ворон», — прим. ред.). Огромная работа была проделана, чтобы перейти на новый уровень. Кастинги, репетиции — все шло для меня в радость, но нелегко, с особым вызовом. Это сделало меня сильнее в тысячу раз.

Кастинги, репетиции — все шло для меня в радость, но нелегко, с особым вызовом. Это сделало меня сильнее в тысячу раз

— Вы ведь целый год готовились к съемкам?

— Год только кастингов был, потом подготовка, полтора года изучения материала. Работать нужно было и над своей физической формой. Я сначала худел (хотя и без этого был худой) — чтобы показать студента-Нуриева. Потом мне сказали: «Давай теперь поправляйся». Весь этот дисбаланс был, конечно, сумасшествием. Но интересным сумасшествием. Благодаря этой роли я понял, как могу играть со своим организмом.

Это все было вызовом: либо ты его принимаешь, либо не тянешь. Один из кандидатов на эту роль, которого Рэйф серьезно рассматривал, однажды в приоритет поставил не прохождение кастинга, а встречу с друзьями, свое личное время. А я четко знал, для чего приехал, хотя был уверен, что выиграет Полунин. Но в моей жизни всегда происходит так: все, чего ты достигаешь, происходит благодаря твоему собственному труду. Границы твоего будущего ты строишь для себя сам.

— При этом у вас имидж трикстера, легкого человека. Как это в вашем характере сочетается с чудовищным трудолюбием, которое требуется от артиста балета?

— Веселость, радость, свобода, легкость в общении — все это достигается только благодаря долгим годам практики в психологии. Это помогает снимать напряжение. Ответственности с каждым годом становится только больше, и с ней как-то надо справляться. Не сойти с ума мне помогает психология, которую я с 18 лет целых шесть лет изучал. Я проходил дополнительные курсы в институте, тренинги с менторами, коучинги. Корочка психолога мне не нужна была, но я уже с того возраста знал, что для саморазвития мне это очень пригодится — уметь разгадать человеческую голову.

«Если я это сделаю, я буду одним из самых счастливых танцовщиков в мире»

— Со вторым знаменитым невозвращенцем советского балета — с Михаилом Барышниковым — вы лично знакомы. Чей вайб вам ближе — его или Нуриева?

— Мне нравится дебоширство Нуриева и правильный подход к делу Барышникова. Барышников очень порядочный. Хорошая самопрезентация — это Барышников. Все, что касается «плохого» пиара, неоднозначных действий и поступков, — это Нуриев.

Ты должен все это держать в балансе. Я не совершал каких-то серьезных дебоширств, ведь стратегия должна быть долгосрочная. Во мне меньше громких заголовков, меньше провокаций, ведь во всем есть свои «но». В конечном итоге все зависит от того, что именно ты хочешь донести до зрителя. Единожды создав себе репутацию дебошира, потом переубедить людей очень сложно, они тебе не поверят.

— Были разговоры о том, что вы сниметесь в фильме Фредерика Кива о балете вместе с Барышниковым. Эта работа состоится?

— Идет поиск финансирования, мы ждем. Все в работе. Мы три дня назад общались по этому поводу с продюсером, проект состоится.

— У вас там роль антагониста?

— Да, я там такой (смеется, — прим. ред.).

— И вам нравится?

— Именно в кино — мне это нравится. Этот фильм — нетривиальная, нестандартная история, с различными типами отношений. Арт-хаусное, тяжелое, эмоциональное, драматическое кино. В нем мне очень хочется поучаствовать — выйти за грань эмоционального контроля. Такие роли были у Джейка Джилленхола, у Леонардо ди Каприо — это все о том, как ты можешь позиционировать себя в тяжелых рамках этой игры.

Еще один фактор, из-за которого проект мне очень интересен, — возможность сняться вместе с Михаилом Барышниковым. Это было моим главным стимулом изначально. В фильме он будет моим учителем — ну это же просто сказка, подарок! Играть Нуриева в «Белом вороне», а потом играть в фильме с Барышниковым — если я это сделаю, я буду одним из самых счастливых танцовщиков в мире. Потому что соприкоснусь и с тем, и с другим.

Возможность сняться вместе с Михаилом Барышниковым. Это было моим главным стимулом изначально. В фильме он будет моим учителем — ну это же просто сказка, подарок!

— Договоренность с театром есть? Вас отсюда отпустят на съемки?

— Я ведь тут уже шестнадцатый год работаю. Здесь сложилась такая зона доверия, все всё понимают. Это уже будут не первые мои съемки в кино, а третьи — после «Белого ворона» была еще «Джойка». Думаю, это пойдет в плюс и театру. А для меня кинематограф — одна из стезей, которые я хочу постичь.

Это дается сложно. Не скрою, мне жаль того времени, которое я потратил на выстраивание отношений с зарубежными продюсерами и агентами. Теперь все приходится выстраивать заново. Но в то же время, мне кажется, в будущем отношение к российским артистам переломится, вырастет новая иерархия. Оставаться на вторых ролях, на старом месте для нас будет уже преступлением!

Потому что пока, какие бы у тебя ни были хорошие отношения с режиссерами, ты остаешься в рамках иерархии. Будешь играть только определенные роли — например, исключительно русских преступников. При этом есть и у Netfliх, и у HBO классные проекты, в которых и индийцы снимаются, и африканцы, и китайцы. И у каждого свой акцент. Почему же вы тогда относитесь к нам так, будто это не близко вам? Для меня это всегда было загадкой. Возможно, не сейчас, в течение десяти лет — но эта история перестроится. И это будет хорошо.

«Сложнее партии я никогда не танцевал»

— Нынешний Нуриевский вы открывали партией Принца в «Золушке». Что можете сказать про нее?

— Если честно, то сложнее партии я никогда не танцевал. Очень нелегко давалось выстраивание всего спектакля, каждая репетиция, сама роль. Несмотря на то, что Принц появляется только во втором акте, по физике эта партия просто убийственная. Если бы не наша с Вагнером (Карвальо, еще один премьер казанской труппы, который танцевал партию Принца во второй день фестиваля — прим. ред.) физическая подготовка, если бы мы не занимались постоянно в спортзале, мы бы не справились. Мой тренер по физической подготовке, увидев репетицию, сказал: «Надо качать спину, пойдем». И мы пошли качать. Во многом благодаря ему всё удалось.

Последнее адажио было поставлено за два дня до премьеры. Ты доходишь до середины — уже устал, а тебе партнершу еще столько же поднимать. И ты не можешь этого сделать, потому что у тебя либо плечо не готово, либо дыхание уже пережато. Кристина мне говорила: «Держись!». Я в этом спектакле всё время на сцене танцую. Это нестандартное решение: обычно сначала идет мужская партия, потом женская, чтобы я смог отдохнуть перед кодой. А здесь мы танцуем, потом у меня сразу начинается вариация, после нее идет сумасшедшее адажио, потом кода, потом я ношусь по сцене и ищу Золушку… Перед премьерой я не мог уснуть, тревожность зашкаливала. И после премьеры тоже — только на третью ночь удалось поспать.

Словом, это безумно сложная партия, даже Красс в «Спартаке» легче. Хотя до этого я считал Красса одной из самых тяжелых ролей, потому что там много поддержек, пятиминутное адажио, где я постоянно ношу партнершу на руках. Но, если сравнивать с Принцем в новой «Золушке», это просто небо и земля. А уж когда я вышел со сцены после Ланкедема в «Корсаре» на этом Нуриевском — даже ни капли не устал, не запыхался.

— В «Золушке» овацию сорвало характерное, яркое трио Мачехи и ее дочек. У вас не было желания быть Мачехой, а не Принцем?

— Все-таки нет. У нас есть прекрасные танцовщики, которые виртуозно исполняют эту партию. А я, кстати, всем советую посмотреть Антона Полодюка, который станцует в этой роли осенью. Он делает это незабываемо, непередаваемо.

— По духу, по настроению какая партия в спектаклях нынешнего Нуриевского вам ближе всего?

— Шурале мне нравится, Ланкедем отличный. А вот Джон в «Зорбе» — не мой. Я его люблю, но мне кажется странным, что он постоянно танцует, а спектакль называется «Грек Зорба». Это просто риторический вопрос такой…

— В целом, есть у вас любимая роль в классическом балете?

— Солор в «Баядерке». Он мне очень по душе, такой воин. Думаю, это моя визитная карточка. Базиль из «Дон Кихота» — тоже классный, но не настолько.

«Не хочу себя считать географически привязанным к какому-то конкретному месту»

— Вы в свое время выбрали работать в Казани. Стали себя ощущать казанцем за 16 лет или все-таки остаетесь человеком мира?

— Остаюсь человеком мира. Я не хочу себя считать географически привязанным к какому-то конкретному месту. Уважаю город, культуру республики, Министерство культуры, раиса Татарстана, руководство нашего театра. Все на своем поприще делают всё, что возможно. Просто я не могу пока сказать, что хотел бы пустить корни где-то на одном месте максимально.

Естественно, всякое может быть, не будем смешить Бога и загадывать на будущее.

— В таком случае, что вас здесь держит? Ведь у вас регулярно случаются интересные предложения?

— У меня есть ощущение незавершенности. Как только я пойму, что здесь закончил свою работу — думаю, вот тогда пойду дальше. Я даже сформулировать не могу, по каким критериям пойму это. Буду ориентироваться только на свои ощущения.

У меня был момент летом 2022 года — нужно было выбирать: или я собираю всю свою семью и уезжаю в Рим, либо остаюсь здесь. Мне предлагали место ведущего артиста балета, и в деньгах я не терял бы. Но я остался. Вот и всё. Я сделал выбор, продолжаю работать здесь.

Понимаете, да, ты можешь уехать. Но там придется начинать всё заново, с нуля выстраивать. О балете, о классическом танце мне нужно было бы там забыть. Танцевать реже и не то, что я привык, потому что там тенденция совсем другая, больше к современному танцу. По сути, здесь нужно было бы всё сломать.

При этом сейчас такая политическая ситуация, что уехав, ты не сможешь вернуться. Если бы это было в мирное время — возможно, я бы попробовал. Но в ситуации, когда от меня зависят мои родители, дочка да и я сам? Я решил, что ломать здесь всё мне еще рано. Я еще не всё здесь сделал, что хотел бы. Имею в виду не только перетанцевать все роли, но и работу в других направлениях, которую мне нужно сделать.

Мир меняется, тенденции меняются, появляется искусственный интеллект, у меня приходят новые люди в команду… Здесь еще очень много работы!

Может быть, и конферансье будет роботом, и билетеры — это запросто. Но живое исполнение останется в балете навсегда.

— А искусственный интеллект способен изменить балет?

— Думаю, что с танцем ни он, ни робототехника ничего не сделает. Но они очень сильно влияют на другие структуры, на то, что происходит в жизни вокруг нас. Каждый день слушаем новости о том, что происходит в мире инженерии и думаем: «Ну, ладно, посмотрим, к чему это приведет». Возможно, киноиндустрию ИИ сильно затронет. Но балет — нет.

— Зритель не готов смотреть на то, как танцуют роботы?

— Ну нет. Думаю, в определенный момент, когда все перейдут на ИИ-искусство, а здесь, в балете, будет продолжаться живое исполнение, вырастет уникальность нашего искусства. Мы будем напоминанием о далеком, забытом старом. Возможно, в театральном буфете роботы будут подавать еду и напитки. Может быть, и конферансье будет роботом, и билетеры — это запросто. Но живое исполнение останется в балете навсегда. Это будет отдушина для зрителя, он здесь будет видеть живую человеческую энергию, а не искусство роботов.

«Уже сейчас хочу понимать, чем хочу заниматься, когда не буду танцевать так активно»

— Ваш фестиваль StagePlatforma, современные балеты, которые вы создаете, сильно выбиваются из классической колеи, принятой здесь, в театре. Как в вашем творчестве совмещаются две этих линии и не противоречат ли они друг другу?

— Думаю, нет, не противоречат. Мы же не уходим во что-то ультрасовременное, в абстракцию наподобие той, что Владимир Варнава сейчас создает. Мы это делаем аккуратно, начинали в рамках классической подготовки, но со своим видением. Создаем истории знаменитых личностей. На данный момент у нас персонажи определены на несколько лет вперед.

— Что мы увидим в этом году?

— Мы делаем балет о Гудини. Это наша загадка-история. Будет живое исполнение оркестра (правда неполного), музыку пишет Ляйсан Абдуллина. «Пуаро», как мы помним, писал Эльмир Низамов, и это очень здорово, что он дал дорогу молодым.

Думаю, Ляйсан будет писать музыку для фестивального балета и на следующий год, который для StagePlatforma будет юбилейным: нам исполняется 10 лет. Мы хотим делать большую часовую постановку, балет — пока он видится мне одноактным. Но, возможно, мы его разделим антрактом. Я пока не скажу, о ком он будет — об этом вы узнаете в ноябре, когда мы будем анонсировать следующую StagePlatforma.

— Тогда вернемся к «Гудини». Планируется ли включать в танцевальную ткань спектакля иллюзии? И кто ставит этот спектакль?

— Мы пригласили профессионального иллюзиониста, Марата Саляхова, который подскажет несколько важных трюков, которые мы должны будем сделать. Постановщик балета Олег Габышев приедет в начале июня, и мы соберем спектакль. Дальше будем только оттачивать его, вносить корректировки.

Танцую в спектакле я. Но в этот раз один день отдал Вагнеру Карвальо, хочу посмотреть, как постановка смотрится, из другой позиции — не танцовщика, а продюсера. Я уверен, что как продюсер найду массу деталей, которые стоит улучшить. Обычно я параллельно этим занимаюсь, а здесь решил развести роли.

Этот опыт будет для меня полезен и на будущее. Я уже сейчас хочу понимать, чем хочу заниматься, когда уже не буду танцевать так активно.

Танцую в спектакле я. Но в этот раз один день отдал Вагнеру Карвальо, хочу посмотреть, как постановка смотрится, из другой позиции — не танцовщика, а продюсера. Я уверен, что как продюсер найду массу деталей, которые стоит улучшить

— Да, век артиста балета недолог. Хотя Барышников танцевал и в 68 лет.

— Вот я хочу как он. Мне такое нравится. Ведь можно создавать другие балеты, танцевать в другом качестве и в других ролях. Знаете, сколько знаменитых героев-стариков, которых можно показать на сцене? Их просто великое множество.

«Я понял, что это работает, только сделав 8 фестивалей и 4 балета»

— Что вы еще покажете на нынешней StagePlatforma?

— «Пуаро». В балете будет танцевать Игорь Цвирко, он уже дал принципиальное согласие. Летом мы с ним едем на Кипр танцевать «Грека Зорбу», а осенью он приедет к нам в Казань.

Есть и параллельные проекты, которые готовятся. Пока о них рано говорить.

— Теперь StagePlatforma проходит в стенах театра, и произошло это не сразу. Как руководство ТАГТОиБ им. Джалиля относится к этому фестивалю и какова дальнейшая судьба спектаклей? Ведь они отлично приняты публикой, театралы из других городов спрашивают, где и когда, к примеру, можно увидеть «Пуаро», а ответить им пока нечего.

— Понятно, что руководство классического театра не относится к нашему фестивалю как к одному из своих основных проектов. Но это и нормально, я с уважением отношусь к их решениям и к их позиции — в первую очередь показывать свои постановки. Это ни в коем случае не камень в огород руководства. Я сам к этому фестивалю отношусь скорее как к лаборатории, в которой можно создать нечто большее, какую-либо интересную историю.

Сейчас мы хотим вывезти эти спектакли за пределы Казани, показать их в других городах и, возможно, странах. Мы над этим работаем. Мне, например, хочется показать спектакли в Мариинке. И в Москве хочется, но где — пока непонятно, потому что договориться о сцене там непросто.

— Вы и о видеоверсиях этих балетов говорили.

— Да, и такое желание тоже есть. Мы уже закинули удочку нескольким компаниям. Конечно, если найдем того, кто готов будет с нами это сделать, я буду обращаться к Рауфалю Сабировичу (Мухаметзянову, директору ТАГТОиБ — прим. ред.), чтобы он позволил сделать запись на сцене нашего театра.

— На постановку «Личностей Миллигана» вы отдали свой собственный гонорар за этот спектакль. А следующие спектакли дали вам заработать?

— В «Теслу» мне тоже пришлось вкладывать личные деньги. Первое ощущение, что мы начали выходить в плюс, возникло после премьеры «Пуаро». Мы такого не ожидали, если честно. И когда это произошло, когда проект дал свои плоды, я понял, что это работает, только сделав 8 фестивалей и 4 балета. Конечно, мы благодарим и всех тех, кто помогали нам эти 8 лет.

— То есть для вас изначально это был проект, который вы задумывали как средство самореализации, а не как средство заработка?

— Я точно не рассчитывал, что StagePlatforma сразу же принесет мне какую-то славу и безумные деньги. Ты можешь заработать деньги только в том случае, если проект «выстреливает». Есть есть промоушен, компании, готовые взять на себя определенные риски, поверить в тебя и выделить средства на постановку спектаклей.

«Хочу, чтобы дочка знала, что за ее спиной всегда есть папа, который имеет вес в мире»

— Вы выступаете и как танцовщик, и как импресарио. Откуда вы берете лишние часы в сутках и как удается не потерять в чем-то одном? Когда вы живете?

— Это и есть моя жизнь. Я не готов отказаться ни от чего из вами перечисленного. Это, кстати, и помешало нашему браку с Региной — все-таки мы идем разными путями, живем разной жизнью. Конечно, есть определенные сожаления, но я понимал, что дальше будет только хуже в плане нашей коммуникации. Я не хотел рушить жизнь другому человеку, понимал, что ей будет лучше с кем-то другим.

— То есть вы сознательно пожертвовали своей семьей ради карьеры?

— Я люблю свою дочку. Мы одно целое с ней, это моя отдушина. После ее появления на свет 4 года назад я начал осознавать больше ответственности за то, чтобы она жила в прекрасном будущем. В хорошем будущем, которое я должен для нее построить.

Я всегда хотел, чтобы у меня была дочь. Но никогда не думал, что буду примерным семьянином, потому что привык слишком много работать. Мне даже Рэйф (Файнс — прим.ред.), когда я рассказал ему, что мы хотим пожениться с Региной, сказал: «Сомневаюсь, что у вас получится. С тем графиком, в котором ты живешь, ты просто не сможешь совмещать работу и семью, чтобы стать тем, кем ты хочешь стать». И когда буквально неделю назад я ему рассказал, что мы разошлись, он напомнил: «А я ведь тебе говорил».

— А если ваша дочка когда-то скажет вам, что хочет в балет — вы обрадуетесь или не очень? Зная, сколько пота и слез в этой профессии?

— Если она сама захочет — это будет ее выбор. Я мешать не буду. Она, кстати, уже ходит ко мне в студию балета и занимается. У нее есть и моя энергия, и мой огонь. И ей очень не нравится, когда кто-то лучше нее. Это хорошее качество для самореализации, но плохое для семьи (улыбается).

Продолжая разговор о том, как строятся мои отношения с дочерью: я хочу удерживать баланс между безоговорочной любовью и своим отцовским авторитетом. Я хочу, чтобы она его чувствовала, но всегда была спокойна и знала, что за ее спиной всегда есть папа, который имеет вес в мире и может помочь.

Понимаете, у меня такого не было. Я всего добивался сам, и знаю, насколько это нелегко.

После ее появления на свет 4 года назад я начал осознавать больше ответственности за то, чтобы она жила в прекрасном будущем. В хорошем будущем, которое я должен для нее построить.

— А еще вы сейчас поддерживаете своих родителей.

— Да. Мы выросли с братом в такой парадигме, что когда-то нужно будет поддерживать родителей. Нас так воспитали. Мы по сей день им помогаем: два года они жили здесь в Казани, когда началась СВО. Я снимал им квартиру, оплачивал им все расходы, естественно. Плюс к тому моменту только что родилась наша дочка.

Потом родители переехали к брату в Канаду и по сей день там остаются. А еще мы, чем можем, помогаем сейчас своему дяде. Мы с братом, можно сказать, держим фамилию Ивенко на своих плечах.

Плюс мои проекты, в которые тоже надо было вкладываться. Я не спорю, есть люди, которым живется гораздо тяжелее. Но мне в тот момент пришлось непросто. Это надо было просто пережить. И во многом поэтому я тогда не рискнул уехать.

«Моя задача — из исполнителей перейти в творцы»

— Возвращаясь к тому моменту, когда вы завершите классическую балетную карьеру: что вас больше влечет — свои проекты, наподобие StagePlatforma? Или, может быть, погрузитесь глубже в направлении балетных школ? Или в кино уйдете?

— Возможно, будет всё и сразу. Моя задача — из исполнителя перейти в творцы. Я хочу созидать.

Мне даже кажется, надо еще что-нибудь придумать. Я чувствую, что могу еще что-то, но пока не увидел, что именно. Возможно, у меня есть талант кинорежиссера. Внутреннее чутье говорит мне, что режиссура — как раз то, что я могу сделать.

— И в одном из своих интервью вы говорили, что если будете снимать кино, — это не будет фильм про балет.

— Если я и сниму что-то — это будет что-то другое, не как у остальных. Допустим, как Рэйф — он сейчас собирается снимать второй фильм про Нуриева. И сам будет играть Рудольфа Нуриева в старости. Он через день занимается балетным классом, присылает мне материалы. Хочет показать жизнь и трагедию пожилого Нуриева — как больно быть балетным танцовщиком в старости, но все равно хотеть на сцену. Это будет интересно посмотреть.

— Но ведь это будете не вы.

— А моя задумка заключается в том, чтобы показать парижскую жизнь Нуриева. Это моя идея фикс. Я бы когда-то в будущем с удовольствием сделал проект о нем. Показал бы его характер, его сложные взаимоотношения с окружением. И сделал бы это в сериале, а не в фильме. Но это пока еще только идеи.

Возможно, у меня есть талант кинорежиссера. Внутреннее чутье говорит мне, что режиссура — как раз то, что я могу сделать

— Есть у вас на сегодняшний день человек, который вас вдохновляет?

— Рэйф Файнс. Я очень уважаю его трудолюбие и стойкость, особое мышление. У него, кстати, шестеро братьев и сестер, он всем тоже очень помогает. Это огромный труд, и он для меня один из примеров.

А в далеком будущем я был бы очень рад и сам быть для кого-то примером. Хотя бы в каком-то направлении!