Инго Шульце — бытописатель разделенной Германии

«Тон короткого рассказа»

Инго Шульце родился 15 декабря 1962 года в Дрездене в семье физика и врача. После развода родителей он рос с матерью. После окончания школы в 1981 году Шульце прошел службу в Национальной народной армии ГДР, затем до 1988 года изучал классическую филологию и германистику в Йенском университете. Его профессиональный путь складывался вне академической среды: он работал драматургом в театре Альтенбурга, а после 1990 года занялся журналистикой. В этот период Шульце стал сооснователем независимой газеты Altenburger Wochenblatt и рекламного издания Anzeiger, а также возглавлял до конца 1992 года издательство Altenburger Verlag.

В начале 1993 года Шульце по деловому контракту уехал в Россию, где в Санкт-Петербурге запустил газету объявлений «Привет, Петербург». Затем вернулся на родину и обосновался в Берлине. Опыт петербургских лет лег в основу его дебютной книги — сборника рассказов «33 мгновенья счастья» (1995), опубликованного на русском языке в 2000 году в «Издательстве Н.И. Новикова». Тексты были выстроены через издательскую фикцию: авторство приписывалось образованному немецкому журналисту, якобы исчезнувшему в Петербурге. Уже в этом сборнике обозначился принцип, который впоследствии станет характерным для Шульце: отказ от прямого отражения реальности в пользу продуманной повествовательной конструкции.

В 1998 году вышел сборник Simple Storys (именно storys, с ошибкой, «простые ыстории»). Действие в нем разворачивается в Альтенбурге вокруг последствий объединения Германии для повседневной жизни героев. Критики отмечали отсутствие «послевоенной плаксивости» и подчеркивали «беспощадную и точную» манеру письма. Сам автор называл этот стиль «тон короткого рассказа, который упрощает дело».

Книга «Новые жизни» (2005) стала следующим крупным этапом. Она построена как роман в письмах: писатель и газетный редактор Энрико Тюрмер в год объединения Германии пишет другу, сестре и возлюбленной, а автор занимает позицию редактора, лишь подготовившего тексты к публикации. Этот прием, восходящий к традиции XVIII века, вызвал полярные оценки: от упреков в архаичности до признания его главным художественным ходом романа. Книгу нередко называли «долгожданным окончательным поворотным романом», иногда с ироническим оттенком.

В последующие годы Шульце опубликовал сборники рассказов и романы, в том числе «Адам и Эвелин» (2008), номинированный на Немецкую книжную премию, и «Апельсины и ангелы. Итальянские наброски» (2010), написанные после стипендии в римской Вилле Массимо.

В более широком контексте немецкой литературы Шульце воспринимается как автор, который взял на себя задачу описания разделенной Германии, ее конца и перехода к объединенному государству. Как отметил литературный критик Кристоф Мёллерс, его романы и рассказы не стремятся к натуралистическому воспроизведению действительности: они работают с «литературным отчуждением и повествовательной конструкцией», используя формы плутовского рассказа, сборника сказок или эпистолярного романа для создания мира, «который действительно существовал».

В 2006 году Шульце стал членом Берлинской академии искусств, а с 2007 года — Немецкой академии языка и поэзии в Дармштадте. С 3 ноября 2023 года он занимает в ней пост президента.

Букинист Паулини

Роман «Праведные убийцы» вышел в Германии в 2020 году, а в России — в конце 2025-го в коллаборации издательств Ad Marginem, libra и журнала «Иностранная литература». Сюжет книги разворачивается вокруг фигуры дрезденского букиниста Норберта Паулини. Роман начинается с фразы, которая звучит как из прозы XIX века:

В городе Дрездене, в районе Блазевитц, проживал некогда букинист, пользовавшийся несравненной славой из-за книг, знаний и нежелания поддаваться веяниям времени.

История последовательно реконструирует жизнь Паулини: рано умершая мать, от которой он унаследовал библиотеку и любовь к книгам, формирует его как одержимого читателя и знатока книг, чья внутренняя мотивация при этом остается в намеренном полумраке.

В первой, самой объемной части романа биография героя разворачивается как цепь коротких, почти сценарных сцен. Букинистический магазин Паулини в поздней ГДР становится небольшим центром литературной культуры — местом притяжения читающих и пишущих, своеобразной паломнической точкой для книголюбов. В этом пространстве царит любовь к немецкой классике и романтизму, воспевается магия тактильности книги и бережное, почти родительское отношение хозяина к своим экземплярам. Эта среда описана как замкнутая эстетическая общность, существующая в неявной оппозиции политическому порядку ГДР, который одновременно ее ограничивает и делает возможной.

Хотя Паулини выглядит аполитичным, его деятельность в условиях ГДР приобретает подрывной характер: в его лавке находятся книги, которых, вообще-то, не должно было быть, и издания, перешедшие из давно ушедших времен. Перелом наступает осенью 1989 года. После падения Берлинской стены, а затем и с объединением Германии профессия букиниста, какой ее знал Паулини, оказывается нежизнеспособной: рынок обесценивает книги, которые прежде составляли ядро его мира.

В романе подробно показаны удары, которые обрушились на героя: разоблачение жены как осведомительницы Штази, финансовый крах из-за книгоневежества капиталистического Запада, имущественные притязания западногерманских прежних владельцев на дом букинистической лавки в Блазевитце и, наконец, наводнение в 2002 году.

Символическим эпизодом стала сцена на книжной свалке, где Паулини, узнав о выброшенных тиражах, пытается спасти десятки тысяч изданий ГДР, действуя почти маниакально. Его прежняя сосредоточенность на книгах превращается в навязчивое накопительство, а экономическое давление вынуждает отказаться от лавки и перебиваться случайными заработками.

В финале этой части Паулини отступает в уединенное место в Саксонской Швейцарии. Здесь же происходит резкий поворот: герой начинает произносить праворадикальные речи. Это можно считать отсылкой к политической радикализации на фоне движений вроде PEGIDA (правопопулистское, антиисламское движение) и нападений на иностранцев в современном Дрездене. В романе резко обрывается история Паулини, фактически на полуслове, фиксируя симптоматический итог долгого распада фигуры, прежде казавшейся внеисторической.

Сложная структура, ненадежный рассказчик и некто Шультце

В романе «Праведные убийцы» структура стала определяющим элементом повествования. «Нельзя говорить о содержании книги, не говоря о ее структуре», — сказал Инго Шульце на презентации книги в Доме творчества Переделкино. Он также отметил, что был разочарован тем, «как мало внимания рецензенты уделяли структуре книги».

Роман выстроен как многослойная конструкция с принципом «книги в книге». По словам Шульце, первая часть представляет собой текст, написанный неким автором по фамилии Шультце, чье имя звучит почти так же, как имя реального писателя, хотя речь шла, «очевидно, о другом человеке». Третья часть, в свою очередь, рассказана от лица редактора, которая готовила рукопись к публикации и по ходу работы начинала подозревать своего автора в причастности к преступлению, «возможно, даже к убийству».

Роман состоит из трех частей и построен на принципе ненадежного рассказчика. Переводчица книги Софья Негробова указала, что все три части, по сути, рассказывали «об одном и том же, но с разных позиций, с разных точек зрения, с позиций разных людей», причем эти взгляды «кардинально друг от друга отличаются». И именно читатель, по словам Негробовой, должен решать, «какому рассказчику следует доверять».

При этом публицист, соучредитель книжного магазина «Фаланстер» и замруководителя Дома творчества Переделкино Борис Куприянов, который модерировал встречу с Шульце, настаивал, что речь шла не просто о трех нарративах, а о «трех разных языках, трех разных мироощущениях», что создавало дополнительную сложность для восприятия и перевода структуры. Негробова, впрочем, отметила, что при работе с текстом не столкнулась с трудностями такого рода.

Переводчица также добавила, что во всех трех частях романа «вообще отсутствовал» голос самого Шультце как героя: его жизнь и взгляды существовали исключительно в пересказах других персонажей. Первый, самый длинный раздел — фрагмент романа, написанного Шультце, во втором он выступал уже как дневниковый рассказчик, а в третьем перспектива передана западногерманскому редактору, которая реконструировала события и обстоятельства смерти Паулини.

Жанровая принадлежность «Праведных убийц» изначально оставалась открытой. На вопрос о том, считать ли книгу детективом, социальной драмой или чем-то иным, Инго Шульце ответил, что разнообразие определений его только радовало: «Все эти вещи, как мне кажется, умещаются в понятие романа. Я бы назвал это романом, и чем более различны обозначения, тем лучше». Такая неоднозначность в трактовках жанра — заслуга той пресловутой структуры с резким переходом от одного регистра к другому и появлении писателя по имени Шультце, который играет с автобиографическими данными самого Инго Шульце.

Отсюда неизбежны вопросы об автобиографичности романа. В ответ Инго Шульце подчеркнул, что фигура букиниста Паулини была «полностью вымышленной», хотя реальный дрезденский букинист в Блазевитце, располагавшийся на втором этаже виллы, послужил важным импульсом для замысла. Существенным литературным ориентиром для начала романа он назвал повесть Йозефа Рота «Левиафан» о торговце кораллами, опубликованную посмертно в 1939 году.

Сам же персонаж Шультце был, по словам автора, не столько автобиографическим портретом, сколько фигурой человека «с таким же фоном», который может жить писательским трудом, ведет относительно комфортную жизнь и сталкивается с бывшими друзьями, не сумевшими встроиться в новые условия. Именно это расхождение жизненных траекторий после 1989 года и попытка «соединить прежнюю жизнь с сегодняшней» стали одним из скрытых двигателей сложной романной конструкции.

«Нельзя просто доверять этому Шультце»

Главный герой романа «Праведные убийцы» — дрезденский букинист Норберт Паулини — обсуждался прежде всего как фигура, существующая на пересечении книжной культуры, социальной маргинализации и конфликтных интерпретаций. Борис Куприянов подчеркнул, что одним из ключевых мотивов книги стала «книжная торговля и букинистика как таковая» — как след «большой европейской культуры», который сохранялся в ГДР и разрушился в новое время. По его формулировке, герой «не встроился в новое время, оно его отторгло или он его отторг», в результате чего Паулини оказался «совершенно маргинальным персонажем», ушедшим «если не в подполье, то, по крайней мере, в глухую эмиграцию».

Инго Шульце настаивал, что восприятие Паулини не может быть однозначным уже потому, что образ героя дан через ненадежного рассказчика. Он напомнил, что первая часть романа написана тем же автором, который ведет повествование во второй, и потому «это, конечно, необъективное изображение». Рассказчик «ревнует к Паулини, он им восхищается», а значит, его версия неизбежно окрашена личными мотивами.

При этом Шульце подробно объяснил социальную роль букиниста в условиях ГДР: в букинистическом магазине можно было достать книги, «которых не было ни в одном обычном книжном», включая Ницше или Готфрида Бенна, издания, не выходившие или выходившие в минимальных тиражах. Поэтому Паулини был «очень востребованным человеком», обладавшим тем, «что может изменить жизнь», поскольку «каждая книга может изменить жизнь».

Перелом в судьбе героя был связан с 1989—1990 годами, когда, как сказал Шульце, «вдруг в один день стало доступно практически все, что только можно пожелать из книг». В этот момент Паулини «теряет свое самопонимание» и вынужден думать, «как жить дальше». Инго Шульце при этом развел значение книг для отдельного человека и для общества в целом: если для индивида книги «могут иметь большое значение», то их общественная роль меняется, и после 1990 года они «смещаются с центрального места в обществе на его периферию», уступая иной публичности.

Еще внимание в разговоре было уделено вопросу политической трансформации героя. Борис Куприянов отметил, что в современной немецкой литературе все чаще появляется образ интеллектуала или неформального оппозиционера ГДР, который со временем оказывается связан с правыми взглядами. Куприянова интересовало, насколько это массовое явление или симптом общественной тревоги. В ответ Инго Шульце подчеркнул принципиальную неопределенность: «Нельзя просто доверять этому Шультце». По его словам, невозможно однозначно утверждать, «стал ли Паулини действительно праворадикальным лидером или нет»: это возможно, но «многое говорит и против этого», а прямые причинно-следственные связи здесь не работают.

Шульце связал эту неопределенность с более широкой темой романа — правом на интерпретацию: «кто имеет право рассказывать истории и кто имеет право писать историю». Он подчеркнул, что разные люди, пережившие «почти один и тот же опыт», могут истолковать его «совершенно по-разному и стать очень разными». Поэтому книга, по его замыслу, предполагает активное участие читателя, который должен «мобилизовать собственный опыт», чтобы соотнести разные версии и понять, «почему кто-то рассказывает мне эту историю именно так».

Обсуждая радикализацию Паулини, Шульце отдельно остановился на проблеме ярлыков. Он согласился, что высказывания неудовлетворенности нередко интерпретируются как праворадикальные, и иногда это справедливо, но настаивал на необходимости различать случаи, где действительно «перейдена граница», а где речь идет о попытке привлечь внимание или выразить недовольство иным образом. При этом он расширил рамку разговора, отмечая, что дело не сводится только к правому радикализму, а касается вопросов справедливости и того, «какая история служит ориентиром для общества». Интеллектуалы и книги, подчеркнул он, «не могу быть априори хорошими», и решающим остается выбор того, «какую историю рассказывают».

«Это, по сути, моя история»

Во время чтения романа «Праведные убийцы» сложно удержаться от сравнения опыта СССР и ГДР. Борис Куприянов сформулировал это как общий для позднесоциалистических обществ механизм: поиск дефицитной книги был «целым приключением» и особым умением, которое «выносило человека в совершенно другое место в социальной иерархии». С исчезновением дефицита — по политическим и экономическим причинам — книги стали доступнее, их стало больше, они стали «лучше или хуже», но именно эта доступность, по его словам, «развеяла флер уникальности, культурности, особенности». Куприянов связал это с устойчивым мифом о «самой читающей стране в мире», который продолжает жить в России, несмотря на отсутствие доказательств, и предположил, что «примерно то же самое происходило в ГДР».

«Я думаю, что существует очень много аналогий между ГДР и СССР. И про ГДР тоже говорили, что это была большая читающая страна», — отметил Инго Шульце на презентации, а также добавил, что опыт стран бывшего восточного блока во многом совпадает и потому легко узнаваем. Реакция российской аудитории на описанные в романе ситуации, по его словам, была для него вполне объяснима: «То, что вы сейчас говорите, я очень хорошо понимаю. Это, по сути, моя история». При этом он уточнил, что писал исходя из собственного опыта, и хотя сходство биографических и исторических обстоятельств может помогать пониманию, литература, как он считает, не должна быть жестко привязана ни к возрасту, ни к месту: важные вещи способны «говорить напрямую», независимо от контекста.

Сопоставление Германии и России Шульце развивал и вне обсуждения романа. Вспоминая свой приезд в Петербург в конце 1992 — начале 1993 года, он подчеркивал, что оказался в непривычной роли: человек, выросший при социализме, был вынужден действовать как «настоящий западный предприниматель». Этот опыт он подробно описал в книге «33 мгновения счастья», хотя поначалу не считал возможным превращать его в роман, полагая, что «русские уж точно лучше понимают, что у них происходит». Позднее он осознал уникальность собственной позиции наблюдателя.

Тогда же Шульце четко различал масштабы и неопределенность перемен: если в Германии реформы заняли «всего год» и было понятно, что Восточная Германия «вольется в Западную», то в России никто не знал, «к чему приведут эти изменения», и сохранялся страх повторения путча. Инго также сравнивал восприятие Запада: для советских людей он был «идеальным миром, мечтой», тогда как для жителей ГДР Запад находился буквально рядом, «на соседней улице», за стеной, к которой можно было подойти и посмотреть. Это порождало, по его словам, особенно болезненное ощущение жизни «в том же самом мире», но внутри клетки.

В контексте «Праведных убийц» Шульце подчеркнул, что именно эта схожесть опыта всего восточного блока делает роман о дрезденском букинисте и постсоциалистическом переломе понятным за пределами немецкого контекста.

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».