«В русском языке больше слов для описания страданий, чем для описания счастья»

Переводчик Наталья Мавлевич — о рационализме французского языка и его любви к телесности и запахам

«В русском языке больше слов для описания страданий, чем для описания счастья» Фото: facebook.com

Перевод — азартное занятие, уверена Наталья Мавлевич, благодаря которой на русском заговорила добрая половина французских классиков. По ее смелым предположениям любой переводчик может стать писателем, но не каждый писатель — переводчиком. В первой части интервью «Реальному времени» она рассказала о том, как заболела французским языком и какую разницу подмечает в менталитетах разных наций.

Наталья Самойловна, расскажите, пожалуйста, когда вы начали переводить и — самое главное — когда вы поняли, что это ваше призвание?

— Прежде чем захотеть переводить, надо просто полюбить литературу, полюбить слова. Перевод — это проявление странной потребности выражать в слове все, что ты видишь, чувствуешь, слышишь, все свои впечатления выливать в слова языка, на котором думаешь.

Все началось с курса Эды Ароновны Халифман на филологическом факультете МГУ. Недавно на встрече выпускников, приуроченной к 75-летию кафедры французского языка, люди разных поколений, которые учились у Халифан (не только ставшие переводчиками), называли ее своего рода повивальной бабкой. Она и меня познакомила с миром перевода.

Уже позднее по-настоящему ввела меня в профессию Лилианна Зиновьевна Лунгина, замечательная переводчица (если не Белля и Ибсена, то уж «Карлсона» и «Пеппи» в ее переводах читали все!). Теперь ее узнали и полюбили еще и по фильму и книге «Подстрочник». Что касается Эды Ароновны, то это был такой же невидимый человек, как невидима сама профессия переводчика. Она требовала от студентов бесконечной преданности, дотошности, точности и была неумолима: ее нельзя было уговорить поставить зачет, если ты недостаточно добросовестно занимался. Но все, кто смог расслышать ее музыку, запомнили ее на всю жизнь. Курс ее назывался очень скучно — сопоставительная грамматика французского и русского языка. Но именно он закладывал, так сказать, материальную основу перевода. Она написала учебник, снабженный огромным количеством упражнений, каждое из них — коллекция фраз, извлеченных из произведений французских писателей. Не забудьте, что это было начало 70-х, железный занавес: ни интернета, ни современных книг на иностранных языках в библиотеках. Трудно представить себе, какое количество французской литературы она перешерстила, чтобы составить этот корпус упражнений. Ее увлеченность, азарт и внимание к мелочам стали бесценной школой.

Именно тогда я поняла, что перевод — моя мечта, что я хочу этим заниматься.

Вторая важная веха на этом пути — это, конечно, семинар Лилианны Зиновьевны. И если до этого, как в балете, мы разучивали разные позиции, то тут уже нам доверяли настоящие большие партии. И Эда Ароновна, и Лилианна Зиновьевна были необычайной широты и щедрости личности.

Почему вас привлек именно французский язык?

— Это такая неслучайная случайность. Я очень рано научилась читать, но очень поздно стала читать серьезную литературу. Многие мои знакомые и коллеги рассказывают, что уже в семь лет читали Лермонтова, Толстого. Мне же были интересны какие-то сказочки до тех пор, пока в пятом классе я не заболела, тяжело и надолго. Болезнь, к счастью, прошла бесследно, но три месяца мне нельзя было вставать с постели и смотреть телевизор. Оставались только книжки. Друзья меня скоро забросили — кто будет каждый день ходить к больной подруге? Но почему-то стала навещать девочка из соседнего класса — Лариса Ким, которая учила дома французский. И я по-детски в нее влюбилась, она была более зрелая, более начитанная. Когда я выздоровела, то, к удивлению родителей, заявила, что хочу учить французский язык. К этому меня подтолкнули Лариса Ким и Александр Дюма — пока болела, я проглотила все 20 томов собрания его сочинений из библиотеки соседей. А потом уже пошли другие книги: проза Гюго, новеллы Мериме, увлекательный Бальзак, кристальный Стендаль, поэзия Верлена, Бодлера. Кое-что я уже могла читать в оригинале. Так потихоньку стала возникать внутренняя двуязычность. Причем не так, как у билингвов, которые, кстати, редко бывают хорошими переводчиками. У переводчиков все-таки родной язык должен перевешивать все остальные.

После школы я поступила во французскую группу романо-германского отделения филологического факультета. Поначалу и для меня, и для наших преподавателей это был некоторый шок: я ведь учила французский не в школе, а дома, поэтому, с одной стороны, знала что-то, чего не знали выпускники спецшкол, а с другой — не знала элементарных вещей и совсем не умела разговаривать.

«Главное для переводчика — уметь слышать собственную фальшь»

Поэты переводят в словесный регистр эмоции, чувства, мысли, образы, и когда это получается адекватно выразить — происходит своего рода чудо. А в чем сущность работы переводчика? Что переводите вы?

— В каждом тексте очень много слоев — его можно разбирать лексически, стилистически, фонетически, философски. Но когда человек что-то пишет, он не думает: «Мысль у меня такая, слова я для нее найду такие и загоню это еще в какой-нибудь разговорный стиль». Это все рождается органически. Вот и органичность перевода — одно из главных его достоинств.

Мы переводим не слова. Мы должны понять и почувствовать до тонкостей все уровни текста. Было бы слишком самонадеянно заявлять, что проникаешь в замысел, в эмоции автора. Но, насколько это возможно, нужно почувствовать импульс и дальше передавать именно его, а не сами слова.

Все время напрашиваются музыкальные метафоры. Перевод подобен транспонированию в другую тональность. Два языка — это две разные системы. Авторский импульс можно, как мелодию, передать в разных тональностях. Но перевод все равно будет отличаться от оригинала. Сегодня многие пытаются создать абсолютно объективный инструмент, чтобы оценивать адекватность перевода. Мне немного смешно это слушать. Для меня перевод — музыкальное транспонирование и исполнение одновременно.

С другой стороны, мне навсегда запомнилось определение, которое я когда-то слышала на лекции от Сергея Сергеевича Аверинцева. Он рассказывал о Средневековье и переводах Библии и заметил, что искусство толмача — это геометрическое построение подобных треугольников. Работая в разных языковых стихиях, мы не можем создать равные фигуры. А подобные, с одинаковым соотношением внутренних элементов, — можем, и тогда читатель ощутит импульс, заложенный автором. Поэтому перевод — это азартное занятие: сидишь и подбираешь точную мелодию.

Это то самое чутье слова, о котором вы говорите в одном интервью? То, без чего нельзя научиться искусству перевода?

— Главное — уметь слышать собственную фальшь. Есть люди, которым нравится сам процесс перевода и письма, они могут быть эрудированными, любить литературу, но при этом не чувствовать фальши в своем тексте. Когда переводишь, оригинал держит тебя в рабстве. И тебе может показаться, что в тексте автор как-то особо заковыристо выразился, поэтому надо так же заковыристо сказать это на русском языке. Но на самом деле зачастую это не заковыристость, а какая-то грамматическая норма в иностранном языке, которая не несет никакой стилистической информации.

И если у тебя есть чутье слова, то оно подсказывает, что твой перевод звучит неестественно, что слова так не сочетаются по-русски. Например, есть перевод романа французской писательницы Колетт, выполненный одним вполне профессиональным переводчиком. И мы там читаем: «Несуществующую грудь тесно охватывал свитер». Смешно, правда? А переводчику, видимо, показалось, что это что-то особо изысканное, и объяснить ему, что по-русски это просто смешно, невозможно. Как та коза в фильме «Осенний марафон», которая «кричала нечеловеческим голосом». И героиня фильма, и переводчик романа Колетт — люди образованные. Но им невозможно объяснить, почему это плохо.

Если человек слышит свою фальшь, значит, у него есть слух, есть внутренний камертон. Когда он ее не слышит, то, даже имея огромное желание, он останется дилетантом в переводе. Это справедливо и для музыки, балета, живописи, литературного творчества.

Нужно, чтобы был какой-то задаток, тогда его можно развить. А если задатка нет, то ничего не сделаешь. И не потому, что человек глупый или плохой. Я очень люблю балет, но, если бы я захотела стать балериной, из этого, увы, ничего бы не вышло.

Я правильно вас поняла, что критерием хорошего перевода является адекватность передачи импульса?

— Да, но можно сказать иначе: признак хорошего перевода — это правильный баланс свободы и точности. Достичь этого труднее всего. Есть симпатичный ролик, сделанный ко дню переводчика. И там без единого слова объясняется суть профессии. Вот переводчица подъезжает к дому, вынимает какой-то конверт, книгу. Вот она садится за стол, ей надо книгу прочитать, понять, пережить. Потом она обкладывается словарями, начинает переводить. Доходит до какого-то места, улыбается, задумывается, что-то пишет. А потом эту книжку берут в руки разные люди — ребенок, старуха, араб, китаец, англичанин. Они доходят до того же места и улыбаются. Вот это и есть сущность хорошего перевода.

«Есть расхожее представление: француз — это что-то такое легковесное, шерочка с машерочкой, амур, вино, флирт»

За много лет перевода французской литературы вы, должно быть, глубоко прониклись разницей, существующей между мировосприятием, складом ума франкоговорящих и русскоговорящих. В чем она?

— Проще всего это увидеть в фольклоре: прослушайте народные песни: русские, французские, немецкие. Это очень трудно выразить словами, но ухо почувствует разницу сразу.

Существует расхожее представление: француз — это что-то такое легковесное, шерочка с машерочкой, амур, вино, мода, сыр, флирт. Все это, конечно, есть во французской культуре: и сыр, и мода, и вино. Но в основе своей она чрезвычайно рациональна.

Для любого французского школьника образцом является XVII век — век классической литературы, великий век, Расин, Корнель с их александрийскими стихами, языком классической трагедии, который кажется нам чем-то архаичным. Для французов это так же современно, как для нас — Пушкин. И это сказывается на логике языка, на построении фраз и композиции произведений. Любопытно, что логика изложения в русском и французском мышлении часто противоположная. По-русски мы скажем: «Он открыл дверь, зашел в комнату, подошел к столу». Логика последовательная. Построение французской фразы примерно такое: «Он подошел к столу, войдя в комнату и закрыв за собой дверь». Ну, я утрирую, конечно! Такая композиция в музыке называется ракоходной, это движение задом наперед: сначала представляется конечное действие, а потом его этапы.

Кроме того, для французского мышления больше, чем для русского, свойственны конкретика и телесность. Это создает трудности при переводе. Например, в романе описывается, что герой не просто взял щепотку соли, но он засунул в солонку указательный и большой пальцы, взял соль и посыпал. Вы смеетесь. Так можно перевести на русский, если вы хотите заставить читателя или засмеяться, или, наоборот, подчеркнуть душевное состояние героя, который в момент потрясения начинает вдруг замечать какие-то незначительные детали. В любом случае для нас это будет стилистической нагрузкой, но для француза это нормально. Причем это, скорее, особенность не французского менталитета, а русского. Потому что известный переводчик Виктор Петрович Голышев заметил эту же особенность в связи с английским языком. Если в английском тексте будет написано так: «Он взял бутылку, подвинул рюмку, наклонил бутылку, налил в рюмку, взял ее правой рукой, поднес ко рту и выпил», то по-русски мы скажем: «Он налил и выпил».

Французы очень любят запахи. Вы найдете во французском тексте гораздо больше отсылок к запахам, чем в русском. Причем это может быть не только приятный запах. Я не призываю упускать эти моменты при переводе, это особенности культуры, которые нужно передавать, но все же важно учитывать, какой будет реакция — избыток запахов в любовной сцене может придать ей не эротичность, а омерзительность.

Мне кажется, я вам перечисляю особенности не столько французского мировосприятия, сколько отличного от него русского. Например, у французов нет русской склонности к страданиям. Это не значит, что они люди бесчувственные. Но однажды мне пришлось переводить эссе Паскаля Брюкнера, в котором шла речь об эйфории, радости (причем не в положительном смысле, а в том, когда современная цивилизация принуждает человека быть счастливым, здоровым). Для перевода требовался большой синонимический ряд. Кстати, это то, что тоже свойственно французской литературе — французские писатели любят приводить очень много синонимов.

И тогда я убедилась, что в русском языке бесконечно больше синонимов для горя, несчастья, скорби, тоски, беды, кручины и гораздо меньше для счастья, радости, веселья, ликования. Во французском — наоборот.

А если говорить о культурных ассоциациях, тех образах, идеях, страхах, которыми набита голова русского и француза, — эта разница усложняет работу переводчика?

— Представьте себе, что переводчик с русского языка читает фразу: «И скучно, и грустно, и некому руку подать». Он не знает Лермонтова, не понимает, что это скрытая цитата, и просто переводит: «Мне скучно, мне грустно, мне некого взять за руку». И что? И ничего. Но в русском читателе, стоит ему прочитать эту фразу, словно срабатывает потайная пружина, и сразу открывается целый ассоциативный ряд, связанный с этими переживаниями. У француза в ассоциативное поле не заложена строчка из Лермонтова. И наоборот, цитату, понятную французам, не всегда легко распознать, а еще труднее, так сказать, «раскрыть» ее заряд для русского читателя.

В Литературном институте мы последние несколько лет празднуем, как и наши коллеги по всему миру, День святого Иеронима, покровителя нашего цеха, 30 сентября. Устраиваем что-нибудь смешное, и всегда наше сборище имеет девиз. Одна из последних таких шуточных конференций называлась «Школа игры на рояле без струн». И там шла речь как раз о культурных кодах. Все знают, как устроено пианино — клавиши, молоточки и струны. Если культурные коды разные, то вы играете на клавишах, но молоточек зависает в пустоте, звука нет, потому что в вашем читателе нет струн, которые есть у французов. Как натянуть эти струны?

Культурные ассоциации — одна из самых сложных вещей в переводе. Чтобы почувствовать в тексте вкрапление другого стиля, нужны эрудиция и слух.

Раньше, когда не было интернета, работать с такими фразами было труднее, приходилось переворачивать горы словарей и справочников. Сегодня достаточно вставить подозрительное место в поисковик и получить результат. Поэтому так обидно, когда современные переводчики по лени, небрежности или невежеству этим не пользуются.

В разных случаях могут быть разные решения. Например, цитату из Лафонтена в устах десятилетнего мальчика в детской книжке можно, а чаще всего и нужно заменить на строчки из «Вороны и лисицы» Крылова — это даст читателю точно такую же стилистическую информацию и характеристику героя, какую во французском тексте дал бы Лафонтен.

Иногда переводчику приходится идти на рискованные решения. Мне приходилось это делать только однажды, когда я переводила Лотреамона. «Песни Мальдорора» в значительной степени держатся на смене регистров, на ассоциациях, это уже пародийный извод романтизма, тут много цитат-штрихов, например, из Ламартина. Лотреамон совсем юный, он вчера окончил школу и как любой французский школьник напичкан Ламартином так же, как мы в свое время были напичканы Некрасовым. Но на месте Ламартина в русском переводе должно быть что-то другое, что-то, за чем не надо лезть ни в словарь, ни даже в сноску. Поэтому я позволяла себе вставлять вместо Ламартина кусочки из Лермонтова периода цветущего романтизма, его абсолютно узнаваемые цитаты. У некоторых это вызывает шок. Но даже если бы мне пришлось делать научное издание, я все равно не меняла бы этого в тексте, а только дала бы объяснительный комментарий. Потому что мне важнее вызвать у читателя необходимую эмоцию.

Начало этой эрудиции закладывается в учебных заведениях, или она приобретается исключительно самостоятельно?

— В программе нашего переводческого отделения есть предмет страноведение — это история, география, культура, обычаи, даже мода и кухня, сколько можно впихнуть в один семестр. И вот я позаимствовала у новосибирской коллеги придуманный ею специальный курс для переводчиков — он построен на ассоциативных полях. Как если бы мы писали курс страноведения России для иностранцев и при описании петровской эпохи больше внимания уделяли не Полтавской битве или построению флота, о чем сказано в любом учебнике, а тому, как Петр ножницами резал бороды боярам или как он познакомился с Меньшиковым где-то в Коломенском. Потому что в общем коллективном русском «Я» присутствует Петр с этими анекдотами. А если переводчик с русского где-то в тексте встретит упоминание о Петре и ножницах и не поймет, какая связь между царем и этим инструментом, он не сможет правильно перевести этот пассаж. Точно так же в курсе страноведения Франции собраны разные истории, легенды, песенки. Например, есть известная детская песенка про Карла Великого, в которой его ругают за то, что он придумал такую скучную вещь, как школа. Существует такая легенда, и если ее не знать, то никакой Гугл не поможет понять, за что сердит на средневекового императора сегодняшний прогульщик.

Очень важно сопоставлять школьные программы. Например, когда в каком-то рассказе или повести действует содержательница маленького отеля и вдруг она цитирует какого-нибудь классика, Расина или Шатобриана, вы думаете: «Ну надо же, какая же образованная!» А на самом деле она в школе это проходила.

Или она обращается на «вы» к своей официантке. Редактор говорит: «Как это так? Она что, такая интеллигентная?». Да нет, просто так принято. Другой пример: в одной симпатичной и не очень глубокой книжечке консьержка любила роман «Анна Каренина» и думала цитатами из него. На русского читателя это не производит никакого впечатления, все у нас знают «Анну Каренину». Но для француза консьержка, которая цитирует Толстого — все равно что наша лифтерша, которая вдруг заговорила бы цитатами из Вольтера. Как это передать?

Переводчики говорят, что есть книги, которые убиты в переводе.

— Это запросто. Бывают переводы, убивающие оригинал. Бывают — выстраивающие нечто параллельное ему, это свойственно поэтическим переводам. А бывает, как в случае с Пастернаком, переводившим Шекспира, или Лермонтовым, переводившим Гете, что перевод мало похож на оригинал, но в то же время это нечто само по себе совершенно гениальное.

А вы не думаете о том, чтобы написать собственное произведение?

—Я нахально думаю, что хороший переводчик может быть хорошим прозаиком. Каждый. А вот хороший писатель совсем не всегда может быть хорошим переводчиком. Потому что надо раствориться в чужом тексте, а писатели далеко не всегда умеют это делать. Иногда мне хочется что-то написать, попробовать, только как сочинить сюжет, если это не сюжет из собственной жизни? Это как в том анекдоте: «Ты на скрипке играешь?» «Не знаю, не пробовал».

Продолжение следует

Наталия Федорова
Справка

Наталья Мавлевич — российский переводчик французской литературы, лауреат премии «Мастер» в номинации «Проза». Среди основных работ Мавлевич — русские переводы романа Эмиля Ажара (Ромена Гари) «Голубчик», рассказов Бориса Виана, «Песней Мальдорора» Лотреамона, воспоминаний Марка Шагала (а также его жены и сына), произведений Эжена Ионеско, Марселя Эме, Альфреда Жарри, Луи Арагона, Жана Кокто, Симоны де Бовуар, Маргерит Юрсенар, Чорана, Валера Новарина, Паскаля Брюкнера, Амели Нотомб, Филиппа Делерма, Жана Эшноза.

ОбществоОбразованиеКультураИстория
комментарии 18

комментарии

  • Анонимно 03 янв
    Очень "вкусная" статья. Спасибо!
    Ответить
    Анонимно 03 янв
    А бывают "вкусные" цены?
    Ответить
  • Анонимно 03 янв
    Как же мне нравится французский язык. Отличная статья
    Ответить
    Yulia Pliskina 03 янв
    А переводить с французского нравится? Можно позаниматься с Натальей Мавлевич в Школе художественного перевода АЗАРТ.
    Ответить
  • Анонимно 03 янв
    Учите лучше татарский
    Ответить
    Анонимно 03 янв
    Только татарским не обойтись
    Ответить
    Анонимно 03 янв
    тем более с не востребованным русским
    Ответить
  • Анонимно 03 янв
    Интересная статья
    Ответить
  • Анонимно 04 янв
    Народ всегда страдал, и поэтому такая богатая лексика означающая горе и страдания. В русском языке даже песни "страдальческие", страданиями называются.
    Ответить
    Анонимно 05 янв
    Французский язык есть испорченная латынь, не более того. Кельтских слов в нём сохранилось меньше 10, около 100 слов германского происхождения, ведь франки были германцами.
    На любое французское слово , обозначающее радость, есть 5 русских слов, обозначающих ту же эмоцию. Со страданиями та же картина.
    Но звучит французский действительно неплохо, лучше английского.
    Ответить
    Анонимно 07 янв
    Франки были татаро-тюркеами. Они пришли с азиатских степей вместе с войсками Аттилы. Свою первую страну они называли чисто по-татарски: Иль-франк. (страна франков). Потом франки стали лидерующем племенем и стали называться де-франками (франками-дворянами), и их страну (возле нынешнего Парижа) стали называть Иль-де франк. Кстати бургунды - тоже татары-тюрки, бургундия означает "страна волков" по татарски "буре+гунд").
    Ответить
    Анонимно 10 янв
    Очень интересное об истории татар Европы. Хорошо было бы более расширенное описание.
    Ответить
  • Анонимно 04 янв
    Наталия, очень хорошая статья! Поздравляю!
    Ответить
  • Анонимно 05 янв
    Какое наслаждение! Спасибо!
    Ответить
  • Анонимно 07 янв
    Русские, тем не менее, веселая нация!
    Ответить
  • Leysan Faizova 11 янв
    Спасибо за статью, очень интересно и очень познавательно, прочитала с огромным удовольствием!
    Ответить
  • Анна Гнедич 16 янв
    Пример прекрасного перевода с французского:

    Пьер Делла Фай (Pierre Della Faille) КАРНАВАЛ

    Улюлюканье массы в масках покатилось победно по улицам.
    Нагое лицо поэта - оскорбительный вызов толпе.

    Стоит ему открыться под гигиканье рож картонных, и сразу же
    корифеи адского маскарада спускают свору завистников,
    скверно замаскированных. Швыряют в лицо конфетти, слова
    с отрубленным задом и передом.

    Пачкуны с ушами ослиными, они выплясывают, выбрасывают
    вонючие, жирные кучи, тыча задницей в нос веселящимся.

    Изловчись, о поэт, становись невидимкой в толпе.
    С ходу выдерни ухо осла. Потрясай им, как липовым паспортом. Все подлоги прекрасны, чтоб стать невидимкой в толпе, -
    но ужасна утрата лица.

    @ Перевод Юнна Мориц
    Ответить
  • Анонимно 23 апр
    Классная статья. Восхищаюсь умными переводчиками.Считаю русский язык самым могучими образным, французский прекрасен своей картавинкой,английский учу и никак не могу привыкнуть к его неповоротливости языка во рту и к отсутствию могучей буквы "Р". А вообще само милозвучнее звучит белорусский язык-признано ЮНЕСКО.
    Ответить
Войти через соцсети
Свернуть комментарии