«Фрау, дас хауз — мой»: каким был Калининград сразу после войны

О переселении

Ирина Васильевна Поборцева:

— В 1945 году мой муж, Поборцев Михаил Васильевич, демобилизовался из Кёнигсберга. Во время демобилизации многих уговаривали остаться в Пруссии. Тут были разные случаи: оставляли кого добровольно, кого насильно. Вот у кого не было семьи, некуда было ехать — тех прямо насильно, в приказном порядке оставляли. И ничего люди не могли поделать. Но Миша сказал, что у него семья и что он не может остаться сразу — надо поехать за всеми.

Сергей Владимирович Даниель-Бек:

— Когда вербовщики агитировали, немало привирали. Говорили, например, что можно найти в городе пустой особняк или квартиру и занять их. А мы за войну привыкли, что нас часто обманывали, поэтому на многое не рассчитывали и не разочаровывались. Главное, за чем мы ехали — за твердо нам обещанным военным пайком третьей категории для всех членов семьи. И действительно, получали его четыре месяца.

О первых впечатлениях

Юрий Николаевич Трегуб:

— Когда мы стали въезжать в бывшую Восточную Пруссию, когда проехали город Вилкавишкис, тут начался сплошной ад. Все было разрушено, все дома побиты, на железнодорожных путях вагоны покорежены, кругом противотанковые ежи, железобетонные укрепления — доты, дзоты, брошенные орудия... Особые впечатления оставил город Инстербург. Когда подъехали к станции, то она была вся разрушена. Торчали только столбы железные, на которых когда-то крепилась крыша, да металлические рамы без стекол. Вокруг обгоревшие кирпичи, в воздухе стоял запах гари — до сих пор помню его.

Александр Августович Мелнгалв:

— Мы приехали в Кёнигсберг в пасмурный, слякотный, хмурый, дождливый день. Это было 17 января 1947 года. Разгружались у двух деревянных бараков, там и был «зал ожидания». В барак набилась огромная масса народу. Нам удалось «захватить» скамейку, люди в бараке постоянно двигались. Мы просидели там двое или трое суток. И самое страшное — море клопов, они падали прямо с потолка! До сих пор помню, как они кусались... Через какое-то время я вышел на улицу. Справа и слева — болото, а впереди — развалины. Я вышел на уцелевший мост на нынешней улице Киевской. Кругом — тишина и развалины. Слева от железнодорожного полотна — сотни немецких паровозов. Смотрю с моста в сторону города: ни дымочка, ни машины, ни человека — одни развалины. Такая пустота! И так тоскливо стало на душе. Вернулся и говорю маме: «Давай, пока не поздно, обратно». Она отвечает: «Мы же получили деньги, нас вызвали», — успокоила меня кое-как.

Манефа Степановна Шевченко:

— Когда я прилетела, меня Саша (жених Манефы — прим. ред.) встретил на машине. Мы из аэропорта поехали в Кёнигсберг. Мы так долго ехали, что я не выдержала: «Господи, когда же мы в город-то приедем?». Тогда Саша повернулся и сказал: «Мы уже десять минут по городу едем». Батюшки мои! Города не было! Одни развалины. Только кое-где вились дымки. Это были немцы. Они жили в этих развалинах. О водопроводе и электричестве оставалось только мечтать. Трамвайные пути разбиты. «Как тут можно жить?» — подумала я.

Анна Андреевна Копылова:

— Даже по остаткам зданий видно было, как красив был город до войны. Улицы вымощены булыжником, зеленые от деревьев. И несмотря на развалины, меня охватило чувство какого-то благоговения. Жалко было, что такой красивый город был разрушен. Мы лазили по Королевскому замку. В нем была разрушена только верхняя часть, а все коммуникации, подвалы не пострадали. Все было ухожено, к каждому домику вели мощеные дорожки. Домики, даже их развалины, окружал ухоженный кустарник. Видно было, что раньше здесь жили люди, ценившие природу, красоту и свой уют.

Маргарита Серафимовна Золотарева (о районе Центрального рынка):

— Все вокруг было усыпано маргаритками и фиалками. То был сплошной ковер. Берега канала украшали плакучие ивы, это были громадные деревья, ветви которых ниспадали до воды и образовывался своеобразный шатер. Была удивительная тишина, и когда я в первый раз пришла туда ребенком, просто случайно забрела, то остановилась в восхищении: казалось, это какое-то сказочное царство.

Екатерина Петровна Кожевникова (о Приморске 1947 года):

— Что в глаза бросилось? Порядок. Все разрушено было, но все в цветах. Все в цветах абсолютно. Поверите? Жасмин. Одной сирени только несколько видов: и персидская, и турецкая, и разных цветов. Рос такой кустарник цветущий, что я даже не знаю, как он называется. Сколько пионов было! И у них как сделано: сходит снег, начинает зацветать что-нибудь одно, потом другое и цветет до зимы, пока не начнутся морозы. В каждом дворике такая загородочка. Не как у нас сейчас: понаставили все штакетники, у кого покосился, у кого покривился. У них была живая изгородь. И знаете, такими ступеньками: одна — выше, другая — ниже, третья — еще ниже. И начинает все это цвести снизу доверху. Все это сплеталось с другими растениями: дикий виноград, плющ, еще что-то. А парк у нас? Вы ведь посмотрите, какие реликтовые деревья были. Многие привозные. Здесь чинара растет, пихта, пробковое дерево, бук, пирамидальный дуб. И все это рассажено не просто аллеями, а как в природе растет.

Анна Ивановна Рыжова:

— Поразила особая мощь построек, твердость и неприступность. И в то же время — легкость через стремление ввысь. Мне трудно было понять это. Здесь надо было родиться, вырасти. Другая психология, иное понимание вечности. В первую очередь это ощущалось при взгляде на места священные — на кирхи, костелы. Наши церкви, храмы добрей как-то, гостеприимнее. Строгость и угловатость здешних соборов не соответствует нашему русскому характеру. Я могла любоваться ими как произведениями архитектуры, но никак не воспринимала в качестве места, где тебя поймут и поддержат. Внешний их облик как бы предупреждал об обратном. Веет от них каким-то холодом и отчужденностью. В дождливую погоду город производил унылое впечатление. Давил узостью улиц, суровостью построек. В такие дни было ощущение временности пребывания и особенно чувствовалось, что мы — чужие здесь.

Александр Сергеевич Штучный:

— Несмотря на пронесшийся смерч войны, здесь была масса красивых памятников, склепов семейных захоронений, какие-то особенные деревья, кустарники. Это кладбище своим своеобразием, культурой, чем-то невыразимо особенным так поразило меня, что запомнилось на всю жизнь.

О жилье и быте

Николай Петрович Мухин:

— С поезда людей развозили по городу. Подвозили к какому-нибудь дому в нынешнем Балтийском районе, спрашивали: «Нравится?». Если нравилось, то переселенец с семьей оставался. Так моя семья поселилась на втором этаже двухэтажного дома.

Манефа Степановна Шевченко:

— Когда в 1947 году я пошла работать в школу, мне до работы было очень плохо добираться, ведь трамвайные пути не действовали. Тогда мне и мужу дали ордер на любой дом в районе школы. Мы с мужем очень долго выбирали, и нам, наконец, пришелся по вкусу один домик. Там жили четыре немца. Представители домоуправления предложили им выселиться в течение двадцати четырех часов. Причем, заметьте, брать с собой вещи не разрешили. Вернее, разрешили взять узелок весом не более двух килограммов, и только в некоторых случаях, если, допустим, многодетная семья, то разрешали брать груз до семи килограммов.

Василий Андреевич Годяев:

— В 1948 году, в апреле, после выселения немцев, нам от судоремонтного завода дали одну комнату. Наша комната находилась на первом этаже, а второй этаж был пробит снарядом. Длительное время мы жили на кухне — большая комната была забита, потому что туда со второго этажа лилась дождевая вода через развороченную крышу. Со временем отремонтировали маленькую комнату. Как-то раз прихожу домой, а двери кто-то снял. Я побежал в соседний дом и тоже снял.

Алексей Николаевич Соловьев (бывший лектор обкома партии):

— Я был очевидцем одной дикой сцены. Во время XX съезда КПСС я в составе пропагандистской группы был направлен в Гусевский район, колхоз имени Гусева. Это был уже 1956 год. Идем по селу, вдруг слышим грохот в избе, крики. Мы туда. А там мужик рушит великолепную изразцовую печь. Кричит: «Они мою мать повесили! Гады! Ничего от них не оставлю!».

Мария Тимофеевна Смурыгина:

— Я была одной из первых парикмахеров области. Самая первая парикмахерская в городе открылась напротив кинотеатра «Заря». Стояла такая небольшая времянка — типа будки. В ней мы и начинали работать. Кроме того, две первые парикмахерские размешались: одна — на улице Красной, вторая — на Каштановой Аллее. Помимо меня, работали еще шесть мастеров-немцев. Я была одна русская среди них. Они относились к работе старательно, никаких конфликтов у нас не происходило. Зарплату получали восемьсот рублей. Посетителей было довольно много, план мы всегда давали. Приходили немцы, русские. Немки делали и укладки, и завивки, мужчины-немцы брились, подстригались. Самая модная прическа была «бритый бокс» и еще «ёрш». А женщины уже тогда делали шестимесячные завивки. Инструмент у нас был хороший, все осталось от немцев. И когда они уехали, тоже все оставили для нас.

Алексей Николаевич Соловьев:

— В 1947 году, четвертого декабря, отменили карточки. Этот день я на всю жизнь запомнил. Мать на стол положила целую буханку хлеба и говорит: «Ешь». Я отрезал кусок, а она говорит: «Всю ешь». Я впервые съел целую буханку, впервые почувствовал себя сытым, а мать вдруг заплакала навзрыд.

О немцах

Надежда Алексеевна Агафонова:

— Большое впечатление произвело массовое бегство горожан Кёнигсберга в первые дни апреля сорок пятого года, накануне штурма крепости, когда советское командование гуманно предоставило возможность мирным жителям покинуть ее. Люди, уже достаточно оголодавшие в городе, не имеющие никаких запасов с собой, потоками шли туда, где их никто не ждал. Окружали советские кухни, и женщины молча подталкивали своих детей, чтобы они попросили хлеба. Как правило, мы не отказывали, когда была возможность, жалели. Хотя и были примеры жестокого обращения с немцами — грабежи, часто — изнасилования. Иной раз в общем потоке голодных людей попадались повозки, груженные всяким добром, — то возвращались на родину советские люди, бывшие во время оккупации угнанными немцами. В общем, война — большая трагедия, и страшно, когда страдают невинные люди.

Екатерина Петровна Кожевникова (о дружбе с местной немкой):

— Она шила на всех. И чтобы взяла что-нибудь за работу — ничего не брала. «Ведь вы, — говорит, — столько настрадались, что я не сочту за труд сделать для вас что-нибудь бесплатно». А муж у нее был эсэсовец. Он при немцах обслуживал подземные коммуникации в Приморске, то есть водопровод, канализацию. Он знал все планы. Ничего не сказал! Вот настолько был вредным. Все ходил, улыбался, вежливый такой. Вот выпало из памяти, как его звали. И сколько его не приглашали в управление — надо же ведь было коммуникации подземные восстанавливать — ничего-ничего не сказал.

Мария Павловна Тетеревлева:

— В подвале нашего дома на улице Гоголя тоже жила немецкая семья: старик, женщина лет сорока и три девочки школьного возраста. Но я их видела буквально несколько недель, потом они уехали. Наши соседи — армянская семья, которые и выселили немцев в подвал, кое-что рассказывали — без злобы, совершенно равнодушно. Им казалось абсолютно естественным выгнать эту семью и также естественно пользоваться их услугами: женщина (кажется, ее звали Марта) шила и стирала одежду, белье моим соседям.

Михаил Николаевич Чуркин:

— Нас всегда поражала их пунктуальность. Работать они начинали с девяти часов и ни секундой позже, на обед шли ровно по часам и при этом могли оставить недокрученный шуруп.

Иван Пантелеевич Лысенко:

— На работу ходили с вещмешками. Там было все, вплоть до свинцовых труб. Он и штукатур, и печник, и сантехник. Они сами делали инструменты, мы только удивлялись. А какие малярные кисти они делали вручную! Наши маляры целовали их за это. Чуть не на руках носили. Но темпы у них, конечно, не такие, как у нас.

Василий Андреевич Годяев:

— Они работали не как мы по принципу «давай-давай». Они работали медленно, но так, что любо было посмотреть. Я приведу пример. У нас на заводе в одном из корпусов ремонтировались машины ЗИС-5. Работали там немцы и наши. Мастера были русские. Как сейчас помню, приходит как-то раз в цех ныне покойный мастер Сандаков и говорит немцу, ремонтировавшему машину: «Камрад! Шнель! Давай-давай!». Немец терпел-терпел, терпел-терпел, потом подходит к мастеру и говорит: «Шнель нихт гут!» И объяснил, что после работы русских камрадов по принципу «шнель-шнель» и «давай-давай» отремонтированные ими машины, чтобы завести их, приходилось таскать на буксире, а после работы немецких камрадов в машину можно было сесть и спокойно в ней ехать.

Мария Павловна Кубарева:

— Однажды в кабинет к редактору вошла старая немка лет семидесяти-восьмидесяти и с плачем упала перед ним на колени. Ее подняли, успокоили. Она рассказала, что одинока и бездомна, во время бомбежки английскими самолетами улица, где она жила на берегу реки Прегель, была полностью разрушена; дочь ее погибла при пожаре. Женщина просила устроить ее в дом престарелых. Легко сказать, но где найти там место? Мне поручили отвести немку в учреждение, которое занималось этими вопросами и размещалось где-то в конце улицы Тельмана или на улице Александра Невского (уже не помню точно). Дело было зимой, на мостовой полно снегу, еле дотащила я эту женщину, поддерживая под руку, до нужного дома. Но там не хотели ее принять из-за отсутствия мест в интернате. Пришлось мне идти за помощью в обком партии (он находился тогда на Советском проспекте). Все уладилось, немку удалось определить в дом престарелых.

Александра Ивановна Митрофановна:

— Милостыню просила с девочкой. Девочке примерно лет восемь-десять. Пришла и говорит: «Фрау, дас хауз — мой». — Я говорю: «Я не виновата». Дала ей милостыню, они пошли. А уже было холодно. И вот недалеко от Зеленоградска, у колхоза «Победа», хуторок был разрушенный. Они там затопили печку, у печки грелись. И замерзли…

Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».