Джеми Джан Делиорман: «Сейчас с ГАСО РТ, я надеюсь, мы открываем новую главу»

«Российские оркестры — самые продуктивные в мире»

— Россия подарила миру Прокофьева и Рахманинова. Много ли вам доводится работать с их музыкой и кто из этих двоих композиторов вам ближе? Почему?

— Я дирижировал многими произведениями Прокофьева и Рахманинова. Из Рахманинова в основном это были фортепианные концерты. Прокофьев встречается в моих программах реже, но сейчас у меня в работе его Вторая симфония, и я уже близок к завершению. И вот теперь я играю этих двоих выдающихся композиторов в одной программе с великолепным оркестром!

Что касается Второй симфонии Рахманинова, я дирижировал ее и с разными оркестрами в Турции, и с оркестром Мариинского театра в Санкт-Петербурге. И вот теперь — в Казани. Это очень известная симфония, одно из самых исполняемых произведений композитора.

Когда я был в Тамбове в прошлом году, то побывал в Ивановке и посетил музей-заповедник Рахманинова. Благодаря этому, на мой взгляд, я получил ключ к пониманию Второй симфонии, она для меня теперь тесно связана с Ивановкой. В этой музыке и характер, и чистота природы этого места.

— Вы работали со многими коллективами по всему миру, а не так давно стали первым турецким дирижером за пультом оркестра Мариинского театра. В чем, на ваш взгляд, заключается особенность русских оркестров? Чем их манера игры отличается от европейских или турецких коллективов?

— На этот вопрос есть несколько ответов. Во-первых, я считаю, что русские оркестры лучше остальных поддерживают связь со своей аудиторией, я это постоянно вижу в России. Если сравнивать с Турцией — у наших оркестров тоже очень лояльная аудитория. У нас много молодых слушателей. А вот в лучших европейских оркестрах совсем не так: зрители старше, и с ними нет такого контакта. Но ведь для оркестра это одна из важнейших вещей.

Во-вторых, часто приезжая сюда уже три года — в Мариинский, Большой театр, и теперь в Казань, — я вижу колоссальную продуктивность российских оркестров. Они дают множество концертов, готовят разнообразные программы, играют очень часто. Это невероятное зрелище. Российские оркестры — самые продуктивные в мире. Думаю, это придает им уникальную энергию и динамизм. И это позволяет им играть с полной душой.

Отдельно должен сказать про оркестр Мариинского театра: по-моему, это вообще самая продуктивная музыкальная организация во всем мире. По сравнению с другими большими оперными театрами мира они играют впятеро, вшестеро больше! И что меня особенно впечатляет — все билеты на их спектакли всегда проданы.

Наконец, в-третьих, помимо продуктивности и огромной энергетики, русские оркестры отличает от остальных еще и особенное качество звука, которое происходит из большой композиторской русской традиции. В стране Чайковского, Мусоргского, Рахманинова, Прокофьева и других великих мастеров сложился особый музыкальный язык. На родине этой музыки выработалось и качество звука, характерное для исполнения русских оркестров. Это огромная традиция, очень-очень важная.

«Вы слышали оркестр из Татарстана? Они просто фантастические!»

— Вы уже познакомились с оркестром Александра Сладковского. Что можете сказать про него?

— Этот оркестр особенный. Начну издалека: я был приглашен сюда на фестиваль 9 месяцев назад. Мое выступление уже было в программе этого оркестра, когда перед международным фестивалем в Анкаре я с удивлением обнаружил ГАСО РТ в его программе, чему был очень рад. В день их приезда я встретился с маэстро Александром Сладковским и поприветствовал оркестр. Прослушал репетицию — они играли с молодым турецким пианистом. Я сразу же понял: это будет незабываемый концерт! И не ошибся: после концерта мои музыканты и публика из Анкары меня спрашивали: «Маэстро, вы слышали оркестр из Татарстана? Они просто фантастические!» Все были впечатлены.

Поэтому сейчас, когда я работал с ними, я уже знал, какого потрясающего уровня музыканты у вас работают. Думаю, каждый в этом оркестре играет Рахманинова не менее десяти раз в год. Но даже сейчас мы вместе с ними изучали эту музыку, искали в ней глубокие нюансы. Ведь я очень много времени уделял Рахманинову, знаю его музыку — концерты и пьесы. Много читал о его жизни.

Очень рад возможности представить здесь свою интерпретацию вместе с фантастическим по динамике оркестром, с коллективом высочайшего уровня. Реакция музыкантов на просьбы дирижера — мгновенная. Тебе не нужно даже говорить: они отзываются на каждое твое движение. Понимают все с первого взгляда, тебе ничего не нужно повторять. Складывается удивительное взаимодействие. Так что я действительно счастлив был получить это приглашение!

— Насколько вы знакомы с татарской музыкальной традицией?

— Не очень глубоко, но знаком. Татарстан, и особенно Казань, — особенный регион, в котором сочетаются различные культуры. Точно так же и на моей родине — в Турции. Мы принимаем у себя представителей многих культур. В том числе у нас живет большая диаспора татар, которые в разное время эмигрировали в нашу страну. В Казани я впервые, но культура Татарстана для меня не так далека. Могу даже сказать, что она мне близка.

— Вам было бы интересно поработать с музыкой татарских композиторов?

— Да, конечно! Я люблю исследовать. Это и есть моя первая, моя главная цель — постигать что-то новое. Сейчас с ГАСО РТ, я надеюсь, мы открываем новую главу, даем старт новому исследованию.

«У нас самая молодая и преданная аудитория, которую я когда-либо видел»

— Турция — страна с мощными музыкальными корнями, но по всему миру известна в основном ваша фольклорная и популярная музыкальная традиция. Какова ситуация с академической музыкой у вас на родине сейчас?

— Я являюсь музыкальным директором и главным дирижером Президентского симфонического оркестра Анкары. Этот оркестр был создан в 1826 году — 200 лет назад! Он старше Берлинской и Венской филармонии, старше любого симфонического оркестра Америки. Это действительно уникальное музыкальное явление, которое дает нам ответ на вопрос о том, насколько глубоки традиции классической музыки в Турции. Это ключ к пониманию ее истории в нашей стране.

В 1923 году, после революции и образования Турецкой Республики, Мустафа Кемаль Ататюрк пригласил оркестр в Анкару. И тогда в Турции началась большая музыкальная революция, которая охватила всю страну. Классическая музыка в Оттоманской империи существовала только во дворцах, для аристократов. А теперь она стала открытой для публики.

В стране открылись консерватории — началось классическое музыкальное образование. Многие талантливые молодые музыканты и композиторы, талант которых вырастал в музыкальных школах, уезжали получать высшее музыкальное образование во Францию, Германию, Америку, но потом возвращались. В стране выросла школа композиторов, которые пишут балеты, оперы, симфоническую музыку. Мы гордимся тем, что у нас была своя «турецкая пятерка» композиторов, которые заложили фундамент современной академической музыки нашей страны (в «турецкую пятерку» входят Ахмед Аднан Сайгун, Ульви Джемаль Эркин, Джемаль Решит Рей, Хасан Ферит Алнар и Неджиль Казым Аксес, — прим. ред.). После них выросли новые поколения композиторов, которые работают по всему миру.

Сейчас в Турции шесть государственных оркестров, множество профессиональных частных оркестров и камерных ансамблей, шесть государственных оперных театров, несколько консерваторий. Словом, индустрия классической музыки в нашей стране богатая.

— Растет ли интерес публики в Турции к симфоническим концертам или классика остается элитарным искусством?

— Публика — это замечательное преимущество турецкой музыкальной культуры. У нас самая молодая и преданная аудитория, которую я когда-либо видел. В Турции учатся много студентов, и эти молодые люди выстраиваются в очередь, чтобы купить билеты на концерт симфонической музыки. Они занимают все свободные места. Я очень рад вниманию молодой публики, потому что они — будущее нашей классической музыки. Это означает, что интерес к классике будет и в будущем. При этом произведения, которые мы представляем, — не всегда простые. И если молодые люди ими интересуются — я думаю, значит, мы делаем что-то правильное и хорошее.

— Как выстроена в Турции государственная поддержка классического искусства? Возглавляя Президентский симфонический оркестр, ощущаете ли вы поддержку государства?

— Да, конечно. Мы ощущаем стопроцентную поддержку государства. Конечно же, в первую очередь от министра культуры Турции. Мы, музыканты государственных оркестров, играем в новых концертных залах — не только в Стамбуле и Анкаре, они строятся все в новых и новых городах. Мы проводим множество фестивалей по всей Турции, приглашаем на них ведущих музыкантов. Как Президентский симфонический оркестр мы каждый год проводим насыщенные концертные сезоны и имеем возможность приглашать топовые оркестры, топовых музыкантов и дирижеров со всего мира. Это впечатляет! У нас стопроцентное государственное финансирование, которое покрывает все наши потребности: концертные площадки, костюмы для музыкантов, инструменты, вплоть до струн для скрипок.

— Как у нас в Татарстане! Маэстро Сладковский всегда подчеркивает, что его оркестр добивается успеха только благодаря всемерной поддержке властей республики.

— И мы счастливы, что у нас есть такие возможности, в то время, когда на Западе симфонические оркестры вынуждены все время урезать свои бюджеты или даже закрываться из-за недостатка финансирования.

«Музыка не всегда должна быть милой»

— Вы нередко вводите в репертуар сложные вещи, мало известные широкому зрителю. Но готова ли публика услышать не «Маленькую ночную серенаду», а опусы Лигети и Шёнберга? Как удержать баланс между коммерческим успехом концертов и образовательной функцией оркестра?

— Я считаю очень важным открывать для себя новые произведения и разделять эти открытия с музыкантами и публикой. Ведь если постоянно играть самые популярные произведения, то можно потерять очень многое из того, что создавалось рядом или параллельно с ними.

Мы говорим «Моцарт» и подразумеваем «Маленькую ночную серенаду», но ведь есть столько вещей даже у Моцарта, которые мы почти не слышим! Конечно, его творчество хорошо исследовано, но почему мы всегда играем только самые популярные вещи, а остальное остается скрытым от нашего внимания? Я как дирижер стараюсь исследовать что-то новое, даже в творчестве великих композиторов. Конечно, я исполняю их главные произведения, но при этом, например, стараюсь брать в репертуар и их ранние вещи. Это могут быть очень небольшие опусы, которые они создавали еще до того, как стать большими мастерами. Но это помогает раскрыть творчество композитора полностью, понять его становление.

И второе: я стараюсь брать условных Лигети и Шёнберга в программы. Считаю, что музыка должна быть не только приятным времяпрепровождением для публики. Она должна менять человека, в чем-то даже бороться с ним. Человеку может не нравиться то, что он слышит, но музыка иногда и должна быть чем-то тревожащим. Чем-то, что встряхнет слушателя, заставит его подумать и в конечном итоге изменит что-то в нем. Музыка — как сама жизнь. Мы ведь любим не все в нашей жизни, у нас бывают и проблемы. Вот и музыка такова. Она не всегда должна быть милой.

Вот поэтому я набираюсь смелости на то, чтобы еще и заказывать новые работы композиторам. Я даю им свободу: «Напишите для нас что-нибудь! Я дам вам время, заплачу вам, а вы напишите что-то, что действительно покажет вас. Не старайтесь написать что-то коммерческое». И композиторы стремятся пересечь границы возможного, сломать их. Для оркестра это бывает непросто, но мы стараемся это делать.

— Концерт в Казани — это, возможно, шанс для вас познакомиться с городом. Есть ли у вас традиция перед концертами посещать особенные места — музеи, архитектуру, мечети? Успеваете ли вы это сделать?

— К сожалению, кроме репетиций, в эти дни у меня назначено много онлайн-встреч и другой работы. Я приехал в отель после долгого перелета — у нас пересадка в Баку, и в общей сложности дорога в Казань занимает около 14 часов. Я успеваю только зайти в Кремль.

Но, конечно, обычно мне очень нравится исследовать города, в которых я бываю. Если у меня есть время, я не иду в туристические места. Да, там можно сделать красивые фотографии, но мне интереснее, чем живут местные жители: где они гуляют, что делают, как они наслаждаются своим городом, в какие кафе они заходят. Конечно, мне нравятся популярные рестораны, но нетуристическая, «локальная» жизнь меня привлекает больше. Надеюсь, что в Казани у меня будет шанс это исследовать в следующие приезды.

«Музыка Малера — это в первую очередь человек»

— Если отвлечься от работы и включить музыку для души у себя дома — что это будет? Фолк? Джаз? Барочная музыка? Малер? Рахманинов?

— У меня дома стоит радио с хорошей аудиосистемой. Иногда я его включаю на случайной волне и с удовольствием слушаю хорошую народную музыку. Я практически не слушаю поп-музыку — мне кажется, она не для меня. Люблю турецкую традиционную музыку с ее особой мелодической структурой. Слушаю джаз. Люблю некоторых отдельных исполнителей — например, это Ник Кейв и Том Уэйтс.

Иногда я пробую слушать электронную музыку. Исследую новые жанры — на Spotify интересуюсь, что слушают сегодня люди. Даже рэп — мне интересно, в чем его сила.

— А рэп — это музыка? Как вы думаете?

— Я бы не стал определять его как музыку. Это особый жанр декламации. Ритм, слова — и люди идут за ним, слушают его. И я пробую понять почему. Исследую эстетику сочетания ритма и слов. Но, конечно, в генеральном направлении классическая музыка — это все для меня.

А если я не слушаю музыку, я предпочитаю оставаться в тишине. Правда, в моей голове все равно большую часть времени что-то звучит, и создать для себя тишину мне непросто. Для этого я стараюсь занять себя чем-то другим: иду на прогулку на природу, ухаживаю за помидорами в своем саду или, к примеру, что-нибудь готовлю.

— А дирижировать что любите больше всего? Есть ли у вас любимое направление в музыке, любимые композиторы для работы?

— Сложно выбрать что-то одно из всего, что я люблю. Даже не как дирижеру, не как музыканту, а, скорее, как слушателю мне на протяжении многих лет очень близка музыка Густава Малера. Очень много его вещей я дирижировал, и в будущем хочу сделать полную запись его произведений. Я читал его письма, изучал его жизнь день за днем. По моему мнению, его музыка очень человечная и личная. К примеру, музыка Бетховена — это революция, Моцарта — гениальность, Брукнера — величие и Вселенная. А музыка Малера — это в первую очередь человек. Мы чувствуем ее именно так.

Но, конечно, в числе моей любимой музыки не только Малер. Мне близки и произведения многих других композиторов. Я ведь семь лет учился в Австрии, и с большим удовольствием играю Гайдна, Моцарта, Бетховена, очень люблю Шуберта и Брамса —да и вообще всю группу немецкоязычных композиторов. Я на этом вырос как музыкант.

Люблю я и современную классическую музыку. Вы упомянули Лигети и Шёнберга, и я могу сказать, что Шёнберг для меня — продолжение Малера, он ведь у него учился.

«У меня оптимистичное и позитивное мнение об искусственном интеллекте»

— Как, по вашему мнению, искусственный интеллект изменит музыкальное искусство? И изменит ли?

— Я уверен, что да, ИИ может изменить музыку. И думаю, это будет хорошо. У меня очень оптимистичное и позитивное мнение об искусственном интеллекте. Я знаю многих людей, разделяющих опасения по поводу влияния ИИ на искусство. Они боятся, что он сможет создавать музыку лучше, чем Моцарт. Но даже если это так — мы будем только за!

— И вы будете дирижировать эту музыку с удовольствием?

— Конечно. Надо понимать, что ИИ — вещь, которая лишь следует за нами. Он был создан человеком. И пока он следует за человеком — мы будем приветствовать его!

Если рассуждать о том, как именно он изменит искусство, — думаю, он расширит наши возможности. С ним мы, возможно, не будем сидеть за столом и часами изучать что-то новое. Но нам придется учить ИИ тому, что мы хотим создать. Это будет уже совсем другая разновидность коммуникации. Он ведь «думает» по-другому, не так, как мы. Но я этого не боюсь, а приветствую. Вряд ли ИИ сможет создать что-то уникальное сам по себе — он лишь объединяет человеческий опыт и компилирует его.

— И если развить эту мысль: робот-дирижер — это реальное будущее или все-таки научная фантастика?

— Для дирижирования это слишком механическая, слишком физическая сущность. Я не думаю, что это возможно в будущем. Потому что наше искусство идет от человека к человеку. Мы должны взаимодействовать со слушателем, в этом суть нашей работы.

Зал, музыканты и даже инструменты — все это настоящая жизнь. Та же скрипка — она ведь по-настоящему живет день за днем. Скрипки Страдивари и Гварнери живут уже четыреста лет и с каждым днем становятся лучше. Это все живое творчество, а не искусственный интеллект.

И когда мы работаем на сцене — это уникальное событие, которое невозможно повторить. Каждый концерт — это акт неповторимой магии. Он случился — и всё. Больше такого никогда не будет. Никакой робот, никакой компьютер этого не сотворит!