«Даже взятку пытались подкинуть»: какие тайны Фемиды раскрыл экс-глава двух судов Казани Ринат Сафин

«Судьей меня выбирали на Жилплощадке»

Ринату Сафину исполнилось 70 лет 1 января 2026 года. Больше половины своей жизни он служил правосудию. Два месяца назад в Приволжском суде Казани состоялись торжества в честь его почетной отставки, с участием руководителей судебной системы республики и силовиков района. После его ухода этот суд по указу президента страны возглавил Булат Бариев, который последние шесть лет занимал пост зампреда Верховного суда Марий Эл.

Ринат Сафин поделился, как получил должность судьи в 80-х годах прошлого века по результатам выборов с тайным голосованием и судил милиционера прямо в здании милиции, за что при СССР менеджеров «Татхимфармпрепаратов» обвинили в наркосбыте и какой процесс Верховного суда РТ вскрыл несостоятельность экспертов. А еще он назвал огромным ударом по судейской системе историю с иском на 9 млрд рублей к Виктору Момотову.

Назначение на пост главы Верховного суда России бывшего генпрокурора Игоря Краснова ВИП-отставник системы назвал запросом на перемены в системе и предложил новому руководству рассмотреть вопрос о перекосе в зарплатах, когда сотрудник аппарата высшего суда страны получает больше председателя регионального суда, и сделать максимальными ставки именно для судей районного звена.

— Ринат Нургалеевич, поздравляем с 70-летием и наступившим новым годом! Расскажите, пожалуйста, как вы стали судьей — тогда эта должность была выборной?

— Да, сейчас всех судей, за исключением мирового звена, в России назначают по указу президента. А меня 20 июня 1982 года выбирали на избирательном участке на Жилплощадке. Одновременно люди голосовали и за народных депутатов, и за меня — кандидата в народные судьи. Заполняли в кабинках бюллетени и бросали их в урну. Соперников у меня там не было, но народ мог проголосовать и по-другому. А вообще-то судьей я быть не хотел.

На пятом курсе Казанского университета я попал вместе с несколькими студентами на производственную практику в президиум Верховного совета ТАССР, который тогда возглавлял Салимхан Батыев — юридически именно он был первым должностным лицом республики, хотя по факту руководил первый секретарь обкома Фикрят Табеев. Практика была интересная, особенно командировки в районы, где при проверке нормативных актов райсоветов и исполкомов даже мы, студенты, находили ошибки.

Когда оканчивал вуз, было желание попасть на работу в органы исполнительной власти, но не было вакансий, поэтому пошел в прокуратуру. Но, скажу честно, мне там было неинтересно. Так как я по характеру свободолюбивый человек, а там жесткая система подчиненности, очень широкий круг вопросов и постоянно перекидывают с одного на другое. Через три года, в 1981-м, из прокуратуры ушел.

Тогда председатель Московского суда Казани Олег Трифонович Поляков пригласил меня в суд, но я отказался — сказал, что судьей работать не хочу. Потому что видел, каково это — целый день на работе, иногда на обед не выйти. Хотел перейти в адвокаты, потому что дома двое маленьких детей, а денег не хватало. В мае 1982-го мы уехали отдыхать к теще и тестю в Нижегородскую область, но там, в деревне, нас нашла телеграмма Полякова: «Ринат, дай согласие баллотироваться». Поговорили с женой — надо соглашаться, и я поехал в Казань. Заполнил маленькую анкету, и меня отправили на «Татхимфармпрепараты», на встречу с избирателями в цехе — ведь в судьи меня должен был выдвинуть какой-то коллектив. Там мне задавали разные вопросы и в итоге решили поддержать.

Выборность в то время означала еще и сохранение заработка — если на прежней работе он был выше, чем ставка судьи. В Московском суде Казани я получал 190 рублей, а коллега Ильдус Ахатович Якупов — 300, при одинаковой нагрузке. Но он пришел из адвокатуры и еще пять лет получал старую зарплату.

«Были и опасные ситуации, до бунта могло дойти»

Норма о состязательности в процессе появилась в УПК только в 2002 году. С тех пор прокурор оглашает обвинение и первым допрашивает свидетелей. А раньше я, как судья, сам оглашал обвинительное заключение, устанавливал порядок судебного следствия и сам допрашивал первоначально. Потом вопросы задавали прокурор и адвокат. С моей точки зрения, для судьи так было лучше — мне ведь приговор писать, поэтому я все обстоятельства дела выяснял, когда допрашивал. А сейчас может быть, что прокурор пришел неподготовленный, о важных деталях не спрашивает, и они остаются невыясненными, а судье на это внимание обращать вроде как уже некорректно.

Нагрузка была серьезная — и обвинение зачитывать, и допрашивать, и приговор писать, тогда мы это делали не на компьютере, от руки. И еще было требование в советское время — 15% дел должны рассматриваться на выездных заседаниях. И вот я за 1 год и 7 месяцев работы в Московском райсуде побывал во всех ДК, «красных уголках» ЖЭКов, которые, как правило, были в подвальных помещениях. Брали с собой несколько уголовных дел и ехали туда рассматривать. Публика на таких процессах была разная — пенсионеры, рабочие.

Помню, два дела я рассматривал на предприятии «Теплоэнергострой». А одно — в отделе милиции на улице Восстания. За причинение тяжкого вреда здоровью судили милиционера, который у ресторана «Маяк» после отдыха в компании и ссоры ударил ножом своего одноклассника. Тогда это был скандал, конечно. Да и дела раньше в милиции не рассматривали. Руководству отдела это не понравилось, но все равно пришли, посадили личный состав, заставили слушать. Собравшиеся своего, естественно, поддерживали. Было установлено, что нож милиционер применил, когда одноклассник его оскорбил, то есть мотив был личный. А приговор — обвинительный, с реальным сроком.

Смысл таких процессов был в том, чтобы народ был приобщен к правосудию. Это была и своего рода правовая пропаганда — тогда же люди законы не так хорошо знали.

— Наверное, в таких коллективах и выкрики из зала были?

— Были и очень опасные ситуации, даже до бунта могло дойти. Как-то в начале 80-х мы судили группу руководителей с предприятия «Татхимфармпрепараты», там в числе прочих выпускали наркосодержащий препарат, с кодеином — в те годы он был в свободной продаже, такой проблемы с наркоманией не было. И вот эти работники при визитах в органы власти и приеме гостей дарили им свои таблетки, в том числе и кодеин. И за эти презенты возбудили дело о наркосбыте.

Для тех лет это была просто дикая статья, мы с ней раньше не сталкивались. Шесть человек были арестованы, в том числе замдиректора, и я рассматривал это дело в здании суда, на первом этаже пятиэтажки на улице Воровского, 23. Лето, жара, кондиционеров тогда не было, окна открывали нараспашку. Выхожу из совещательной комнаты и вижу — зал битком, весь двор заполнен людьми. Оказывается, все работники с завода пришли и за подсудимых болели. И когда я читал приговор — понимал, что в зависимости от результата могут быть разные действия собравшихся. А тогда ни приставов, ни милиционеров в суде не было, на входе никто не сидел. Конвой же только за арестованных отвечал.

— И какой был приговор?

— Я молодой был судья и не знал, как поступить. Сама статья предусматривала до 6 лет лишения свободы. Дарение таблеток им вменили как сбыт, хотя фактически умысла на распространение наркотиков у них не было, и сами таблетки эти копейки стоили. Я понимал, что сажать этих людей не надо, тем более на такой срок. И я решил посоветоваться.

Поехал в Верховный суд республики, в приемной представился и спросил: «Можно к Садые Арифовне (Бегловой — председателю суда в то время, — прим. авт.)?» Она очень удивилась. Я ей объяснил, что есть такое дело, все вроде доказано, но не знаю, какое наказание назначить. Она спрашивает: «А вы сами какое наказание считаете справедливым и законным?» Я говорю: больше «химии» не заслуживают. Она спрашивает: «А к вам никто не обращался, не просил за них?» Я говорю: «Нет». Она ничего советовать не стала, сказала: «Наверное, это правильное решение».

И вот я выхожу в зал, зачитываю приговор об условном наказании с обязательным привлечением к труду (в народе такое наказание называли «химия»), и весь зал начинает хлопать — все рады, что их не посадили.

В чем заключалась сама суть такого наказания? Люди жили в спецкомендатуре, в общежитии, и их возили на работу туда, где людей не хватало — на булочно-кондитерский комбинат, хлебозаводы, стройки, ТЭЦ, на крупные предприятия. Даже в теплицах в Осиново «условники» работали. Такие, как сейчас, условные сроки — без отработки — тоже были, но их почти не применяли.

Коньячная афера и нападение потерпевших на маньяка

В то время были дела по таким статьям, каких сейчас в Уголовном кодексе просто нет, — спекуляция, обман покупателей, бродяжничество, тунеядство. В милиции был отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности — ОБХСС и его внештатные сотрудники. В свободное от основной работы время они ловили тех, кто обманывает покупателей.

К примеру, в одном кафе на улице Декабристов два внештатника в рамках задания заказали бармену две рюмки коньяка и закуску. Тот налил, выставил на поднос, получил деньги, услышал: «Контрольная закупка» — и, будто нечаянно, опрокинул поднос. Все упало, разлилось, но парни из ОБХСС попались упертые — взяли уже пустые рюмки и проверили емкость. Заказ был на 75 граммов коньяка, а рюмки только на 50 граммов. А это уже статья — обман покупателей, с судимостью, по которой больше человек работать в системе общепита не мог.

Запомнилось мне и дело каменщика, который вечерами после работы выходил на улицы Казани и высматривал самых симпатичных девушек и женщин. Шел за ними следом, затем или нож приставлял, или наносил удар и насиловал. С заявлениями обратились 32 потерпевшие. Сейчас бы этого человека назвали маньяком, а то и фильм сняли. Поймали его на живца — использовали для приманки красавиц из милиции.

И вот, представляете, закрытый процесс, 32 потерпевшие в зале и он. Каждую надо допросить, все детали выяснить. Экспертиз ДНК тогда не делали, были судмедэкспертизы по телесным повреждениям. Кроме того, он и не отрицал эти факты, да и потерпевшие его запомнили. Одной он, представляете, даже предлагал встречаться — очень она ему понравилась.

На допросе говорил — добровольно никто из женщин не хотел с ним общаться. У него было некрасивое и даже какое-то отталкивающее лицо. И при этом тянуло именно к красавицам, потерпевшие были, просто удивительно, как на подбор. Он мог идти за женщиной, присматриваться, и если не понравилась — не трогал. А одна при нападении на улице Ленинградской оказала ему сопротивление, так он ее долго бил о металлический гараж, а когда бросил — она смогла доползти до больницы. Спасли.

Я приговорил его к 15 годам — тогда это было максимально возможное наказание в суде районного уровня, высшую меру давали лишь в Верховном суде. И пока его вели в наручниках из зала по коридору, вся эта группа потерпевших с криками выскочила и начала его бить. Кое-как конвойные смогли его увести, так что досталось несильно.

«Знаете, в чем проблема, когда «вышку» даешь?»

В марте 1984-го я перешел в Верховный суд Татарстана, назначили по Указу президиума Верховного совета ТАССР. Мне было 28 лет. Сразу получил два дела — в отношении начальника отдела распределения жилья райисполкома по взяткам и дело об убийстве, по которому вынес первый в своей жизни смертный приговор.

За убийства в то время строже наказывали, и этого подсудимого обвиняли лишь в одном убийстве — в «обкомовском» доме на Большой Красной. Там жили руководители республики, включая бывшего министра госбезопасности СССР Семена Игнатьева, которого потом отправили в Казань, в ссылку — первым секретарем обкома.

Наш обвиняемый отсидел 6 лет за кражи из магазинов, вернулся в Казань и начал обрабатывать уже квартиры. Высматривал хозяев побогаче, приходил с маленьким топориком, вскрывал дверь и выносил ценности. В доме руководства он обчистил квартиру бывшего завотделом обкома и ректора Елабужского института. Утром пришел к подъезду с букетом цветов, в который спрятал топорик, дождался ухода хозяина квартиры, поднялся, сделал дежурный звонок в дверь и начал вскрывать. Но хозяйка квартиры была дома, открыла дверь и побежала от «гостя» с топором с криками. Он догнал и забил насмерть. Ударил по голове и соседа, выскочившего на шум, но тому повезло — лезвие топора соскользнуло и мужчина успел захлопнуть дверь своей квартиры.

Судили этого рецидивиста за убийство и покушение. А еще привлекли пять-шесть женщин из его круга — кого за сокрытие похищенного, кого за недонесение о тяжком преступлении, в том числе сожительницу, которой он рассказал обо всем. При расследовании выяснилось — на счету этого обвиняемого и кража коллекции старинных часов у известного в Казани профессора. Причем коллекция числилась под охраной государства. Ее так и не нашли. Наверное, можно сейчас взять из уголовного дела снимки тех раритетных часов и поискать, где всплыли эти экспонаты.

Знаете, в чем проблема, когда «вышку» даешь? Если ты как судья назначил смертную казнь (мораторий на применение высшей меры наказания в РФ был введен в 1996-м, — прим. авт.), то должен был составить на этого человека обстоятельную справку — отразить в ней всю его жизнь с момента рождения: кто были родители и где работали, как и в какой школе он учился, что делал после школы, как характеризуется по каждому месту работы, есть ли дети, жена. В общем, эта справка в пять раз больше была, чем сам приговор, а без нее вышестоящие суды материалы не рассматривали.

Если чего-то недоставало в деле, я должен был сам запрашивать характеристики и справки. Это делалось для того, чтобы полностью изучить человека, чтобы не было ошибки. Так работала система. Люди смотрели, почему он совершил преступление, как к этому пришел, какие мотивы и обстоятельства были.

Многие судьи не хотели смертную казнь назначать, потому что знали, что это проблематично в оформлении. Очень придирчиво к этим делам относились. У меня было пять дел, которые закончились приговорами о высшей мере. Три из них исполнили. А по двум заменили смертную казнь сроками в 15 лет. Это была проблема советского закона — максимальное наказание по любому тяжкому преступлению было 15 лет либо смертная казнь. Если бы тогда были сроки в 20—30 лет или пожизненное, можно было бы обходиться и без смертной казни. А с теми наказаниями были дела, где вариантов у меня как у судьи не оставалось.

«Когда я в Приволжский суд пришел — судьи-цивилисты на работе ночевали»

— Какие перемены, по-вашему, нужны судебной системе?

— Когда я начал работать судьей, было две проблемы — как поднять зарплату аппарата суда и как установить правильную нагрузку на судью.

Прошло 43 года, и в этом плане ничего не изменилось. Хотя институты над проблемой работали, деньги выделяли, исследования проводили...

Проблема дефицита кадров помощников и секретарей в судах остается. Мы сейчас любого человека уговариваем на работу. А раньше — выбирали. Но ведь в советское время кто работал на этих должностях? Люди, которые оканчивали школу и не поступали на дневное отделение в вуз. Они учились на вечернем или заочном шесть лет и приходили в суд работать. То есть шесть лет отсюда человек не увольнялся, получал зарплату, обучался всему и после получения диплома уходил на другую работу.

А сейчас требования таковы, что для должности секретаря или помощника судьи нужно высшее юридическое образование. А у выпускника юрвуза выбор — устраиваться помощником прокурора, следователем, сдавать экзамен на адвоката либо работать просто помощником в суде. Статус совсем другой, и зарплата, к сожалению, в разы отличается от помощника прокурора, следователя и так далее. Получается, сюда могут прийти те, которые туда попасть не могут.

— Либо мечтающие стать судьей?

— Да, но ведь это же длинный, непростой путь. И я считаю, что это требование о высшем юридическом образовании для секретаря не нужно. Наоборот, выпускники школы, которые приходят, — они грамотнее пишут, а когда в вузе начинают учиться — перестают писать и к получению диплома хуже, чем вчерашние школьники.

Да, в судьи сейчас очередь не стоит. Нагрузка большая. Я в советское время 190 рублей получал в районном суде, в Верховном суде республики — уже 250 в месяц. Считаю, это была более-менее хорошая зарплата. А когда в середине 90-х наша система остановилась и почти не работала, началась эта реформа... В конце 90-х — начале 2000-х нам стали поднимать зарплату, и значительно. Возможно, в то время она не такая высокая была, но с нас не брали подоходный налог, а еще — бесплатно выделяли квартиры и освобождали от налога на недвижимость.

В дальнейшем все эти преференции с налогами и квартирами убрали, причем сказали судьям — не бойтесь, зарплаты поднимут, будете больше получать. В результате сейчас судьи, я считаю, с учетом работы и нагрузки, получают мало. Поэтому и дефицит по федеральным судьям в Татарстане больше 100 человек. А ведь в начале 2000-х очередь стояла из желающих.

У нас в Приволжском суде на октябрь-ноябрь 2025-го были вакантны 6 из 26 должностей судей. И чтобы закрыть такую вакансию, требуется в лучшем случае год, если у кандидата нет проблем с документами и конфликтом интересов со стороны родственников. А если кандидат кадровую комиссию при президенте РФ не проходит, то еще год нужен.

— Во сколько начинается и заканчивается рабочий день судьи?

— У нас в Приволжском суде график: с 8.30 до 17.30. Люди, естественно, приходят раньше, уходят поздно, многие берут работу домой, выходят и в субботу. Особенно цивилисты — они вообще до 10 вечера могут сидеть. Когда я в этот суд был назначен — они на работе ночевали. Количество гражданских дел доходило до 10 тысяч в год, сейчас поменьше стало.

По-хорошему половину из поступающих гражданских дел надо вообще убрать — в суде должны рассматриваться лишь те дела, по которым между сторонами есть спор. А вот, к примеру, вопрос о законности перепланировки жилья администрация должна решать — что можно и нельзя. Но они почему-то всегда в суд отправляют, и тут судьи должны самостоятельно привлекать специалистов, тратить время и разбираться.

Это перекладывание чужой работы и ответственности. Если бы с судей такие вопросы сняли, можно было бы нормально рассматривать оставшиеся дела.

В советское время приговоры и решения мы коротко писали, и все понятно было. А сейчас такие требования, что за счет изложения общеизвестных вещей, ссылок на законы, постановления Пленума Верховного суда РФ тексты получаются большие. А все это — время.

«Выхожу из зала — адвокат плачет»

— У некоторых судей за долгую практику не было ни одного оправдательного приговора. А у вас?

— У меня были, и немало. Помню в районном суде я оправдал человека, посчитав, что он действовал в состоянии необходимой обороны — не него двое напали, начали бить, и он уже после падения, защищаясь, нанес удар ножом и причинил тяжкий вред здоровью нападавшего.

Еще в начале моей карьеры было дело о драке в такси: двое молодых пассажиров поругались с таксистом, дошло до рукоприкладства. Первый приговор им вынесли обвинительный — по хулиганству, но Верховный суд его отменил. Потом это дело досталось мне. Я долго разбирался и выяснил — у одного из пассажиров был конфликт с таксистом и подрались они на почве личной неприязни. А второй пассажир, как выяснилось, вообще в этом не участвовал, поэтому я его оправдал. Прокуратура обжаловала, но вышестоящая инстанция оставила мой приговор в силе. И где-то лет через 30 ко мне на вокзале подошел мужчина и стал благодарить — говорил, что это его я тогда оправдал, если бы не то решение, вся его жизнь была бы сломана.

Были оправдания у меня и в Верховном суде республики. Мы тогда ездили в районы и там рассматривали дела о тяжких преступлениях. В суде в то время работало 28 судей, председатель и два зама. И вот зампред по уголовным делам Риф Камилович [Шарифуллин] отправил меня в Альметьевск, сказал — там сложное дело по изнасилованию, надо судебную психологическую экспертизу назначать. А тогда таких еще не делали, проводили только психиатрические. Да и профессия психолога в 80-х редкая была, но мы нашли специалиста в каком-то экспертном учреждении и уговорили поехать с нами в командировку.

Начали процесс в Альметьевске, допросили подсудимого и потерпевшую, назначили прямо в суде психологическую экспертизу: специалист общалась с потерпевшей, какие-то тесты проводила. А потом подготовила и огласила заключение, что потерпевшая не могла правильно воспринимать происходящие события и оценивать их в силу умственного развития. Там были неоднократные вступления в интимную связь на протяжении длительного времени. А заявление подал тот, кто заметил со стороны.

И мы с народными заседателями на основании экспертизы вынесли оправдательный приговор. После приговора выхожу из зала — адвокат плачет. Спрашиваю: что случилось? Она отвечает: «Работаю адвокатом 25 лет и первый раз слышу оправдательный приговор». Верховный суд России оставил наше решение в силе. Тогда мы все свои решения от руки писали. Особенно тяжело было в командировках, когда ты приезжаешь в какой-то район, а там проблема даже с тем, где покушать. Особенно запомнилась единственная столовая в Дрожжаном, туда страшно было и заходить — мухи летали. Поэтому из дома брал сухой паек и кипятильник. В номере чай попьешь, печенье пожуешь — и пошел на процесс.

После процесса начальника почтамта восстановили в партии и должности

Самым трудным, и физически, и нравственно, было дело о «лепнине» Казанского почтамта. Начальника почтамта и еще 16 человек обвиняли в хищении госимущества в крупном размере — свыше 10 тысяч рублей. Всего было 112 эпизодов разного плана, и по каждому проведены судебно-бухгалтерские, строительные и художественные экспертизы. Потому что работникам почтамта вменяли фиктивные работы по уборке снега с крыши, приобретению мебели и завышение сметы при работах по главному зданию и районным узлам связи. Там не просто ремонт был — проводилась реставрация барельефов, и нужно было установить, сколько это стоит. Поэтому и допрашивали огромное количество свидетелей и экспертов — художников, скульпторов.

В течение полугода каждый рабочий день с 10 до 18 я проводил этот процесс. Каждое утро один из подсудимых вставал и заявлял мне отвод, народные заседатели удалялись и выносили решение — отклонить. Вставал второй фигурант и просил по своему эпизоду отправить дело на дополнительное расследование — тут мы уже втроем удалялись в совещательную и выносили решение. Следующий ходатайствовал о новой экспертизе. И лишь после рассмотрения этих вопросов мы приступали к основной работе. Бывало, в день по 20 свидетелей сначала я допрашивал — тогда действовал именно такой порядок, потом после меня вопросы задавали 16 адвокатов и прокурор. Представляете, какой объем!

В результате мы вернули дело на дополнительное расследование, а следователи его прекратили. Потому что в ходе суда выяснилось — обвинение строилось на экспертизах, но у проводивших их экспертов просто не было компетенции, чтобы давать такие заключения. У одного, как выяснилось, отсутствовало даже высшее образование. Начальника почтамта восстановили и в партии, и в должности. А когда все только начиналось, он был с женой и детьми в речном круизе, и его задержали, как только он сошел с теплохода в Казани. Помню, из-под стражи я его освободил еще в ходе процесса.

Совершенно некачественное было следствие, видимо, хотели громкого дела. И сейчас такое бывает. И порой в суде легко проходит. А тогда мы досконально разбирались. Я после того процесса весь выхолощен был, так устал. Слишком нервная была обстановка, все против меня — и адвокаты, и подсудимые. Мне потом зампред сказал: «Молодец, что выдержал! Думал, у тебя крыша поедет в таком темпе работать». Сейчас бы это дело минимум 5 лет рассматривали.

«Судье при любом общении нужно осторожность соблюдать»

— Приходилось ли вам сталкиваться с попытками повлиять на исход дела?

— Если люди говорят, что на них никто не влияет никогда, они не совсем, я думаю, искренни. Попытки всегда бывают — мы живем в обществе, не на острове. У всех есть знакомые, соседи, с кем-то по работе общаешься. Естественно, когда у человека происходит какая-то трагедия или еще что, проблемы у ребенка — любой родитель пытается своего защитить. Такие попытки были, есть и будут.

Советское время хают — говорят, тогда телефонное право было. А на самом деле как раз в советское время попыток повлиять на судей было меньше, чем сейчас. В кратном размере.

Молодым судьям я всегда говорю: вы должны знать законы, судебную практику, вести себя соответственно и, самое главное, должны научиться отказывать людям — грамотно, аккуратно, объяснив закон, и чтобы это не повлияло на вынесение ваших решений. Добрым нельзя быть.

За мою карьеру разные были ситуации — даже взятки пытались подкидывать. Дело прошлое, и этого адвоката уже нет в живых, так что могу рассказать. В перерыве выездного процесса в ДК Урицкого ко мне подсела опытная участница процессов из адвокатуры Московского района. И рассказала, как во время работы в Минске создала проблемы председателю суда, который «был молодой, перспективный, но адвокатов не слушал никогда». Он рассматривал большое дело, а она, с ее слов, выбрала момент, когда в канцелярии суда никого не было, зашла и забросила это дело за большой железный шкаф. Скандал был большой. Говорит, приезжали даже из КГБ, дело не нашли, председателя уволили. Такая вот была история с намеком.

А в то время родственники подсудимого могли зайти прямо в кабинет судьи, чтобы, например, получить разрешение на свидание в изоляторе. И вот ко мне зашла очередная посетительница, жена фигуранта дела. У меня весь стол в бумагах был, и я, не глядя на нее, что-то подписывал. Но краем глаза заметил, будто что-то положили мне. А она сказала: «Спасибо» — и пошла. Я глянул — между бумаг конверт лежит. Выбегаю, успел ее догнать и сунуть в руки этот конверт. А сам смотрю — там вдалеке та адвокатесса за нами наблюдает, она как раз по этому делу участвовала. Ну я не сторонник какие-то заявления писать, хотя можно было добиться возбуждения дела в отношении этой женщины. Но я понимаю, что люди в такой ситуации подвержены влиянию иногда. Поэтому судье при любом общении нужно осторожность соблюдать.

К каждому в душу не заглянешь. Неоднократно говорил — нельзя общаться с адвокатами за рамками процесса, когда дело рассматриваешь. Нужно, чтобы они через помощника, секретаря вопрос решали. Нельзя высказывать личное мнение о деле. Нельзя злоупотреблять властью, грубить, унижать человека, ведь он судье ответить не сможет. На меня за 43 года работы лишь один раз жалобу написали. Потому что к людям всегда уважительно отношусь, какой бы он ни был преступник, всегда на «вы», вежливо.

О Момотове, Краснове и «классовом» неравенстве судей

— Как, по-вашему, история с иском прокуратуры на 9 млрд рублей к Виктору Момотову показывает, что неприкасаемых в судейском сообществе больше нет?

— Это огромный удар по судебной системе. Он же не просто судья и председатель Совета судей страны был, он — секретарь пленума Верховного суда РФ — второй человек после председателя Верховного суда. Для нас постановления и разъяснения Пленума — это направляющие документы в работе. И секретарем Пленума один из самых грамотных судей должен быть, он же проверяет тексты всех документов в окончательной редакции перед рассылкой. Это и удар по общественной организации — по Совету судей, получается. Но объективно трудно оценивать ситуацию по информации СМИ.

— После слуха, что должность главы Верховного суда РФ может занять Александр Бастрыкин, назначение Игоря Краснова уже не было шоком?

— Да, думаю, что слух про Бастрыкина специально запустили, чтобы прозондировать общественное мнение. Я сразу говорил: его не назначат. В том числе с учетом возраста. Что касается Краснова, то он достаточно молод — 50 лет, имеет опыт серьезной работы и наверняка пришел надолго — значит, обязательно должен будет выстраивать перспективу судебной системы, улучшать ее. За пять лет до отставного возраста каких-то глубоких преобразований не провести.

Может, как раз и нужна какая-то встряска со стороны нового человека...

Даже индексацию зарплат два года не делали — с разрешения федерального Совета судей. А ведь существует серьезный разрыв: люди в вышестоящих судах получают большие зарплаты, у них все отлажено, сидят в хороших помещениях, все хорошо работает. Например, в аппарате Верховного суда России сотрудники получают больше, чем председатель Верховного суда Татарстана и руководители других областных судов ПФО. Вы знаете об этом? Отсюда и разрыв — там все нормально, но ведь практически вся основная работа на местах ведется.

А в районном суде и в аппарате дефицит, и зарплаты достойной нет, а еще у судей районного звена отобрали классные чины, за которые деньги доплачивали. Это произошло, когда создавали апелляционные суды.

Мне, например, с учетом служебного стажа еще в 1999-м Высшая квалификационная коллегия присвоила 1-й класс. Раньше любой, самый высокий класс мог получить судья любого уровня. В законе «О статусе судей» было написано — статус судьи един, не зависим от того, кто где работает. Например, в нашем суде работал судья Тагир Рахиев — 30 лет в одном суде проработал и не собирался в вышестоящий идти, хотя предлагали, говорил: «Мне здесь нравится, работа судьи — самая интересная». И много таких людей было.

Но когда в 2012-м создавали апелляционные суды, стали искать, где деньги взять. И решили сделать как в армии: судьи районного звена могут быть только до 5-го класса, и вот эти классные чины отобрали и у него, и у меня, соответственно, у нас и зарплата упала, поскольку от класса она тоже зависела.

Но все-таки нашлись люди, которые стали доказывать незаконность таких действий — например, председатель Ленинского суда Смоленска, перешедший на эту должность из областного суда. Он обратился в суды, вплоть до Верховного, — оспаривал эти изменения, говорил: как же так, пришел районный суд укреплять, а классный чин понизили. В судах общей юрисдикции ему, естественно, отказали. А вот в Конституционном приняли решение, что это незаконно и что надо вернуть тем, кто переходил из областного и имел выше чин. Мне вот частично вернули, частично не вернули.

Но вопрос-то в том, что судья, что сейчас на районном уровне работает, не видит смысла дальше продолжать работу здесь же — зарплата не растет, он быстро достигает 5-го класса и, естественно, стремится в вышестоящий суд. А ведь именно районный суд рассматривает дела по существу, вызывает людей, допрашивает свидетелей, исследует материалы дела. Все вышестоящие суды только пересматривают решения, принятые на районном уровне. Поэтому, на мой взгляд, если какую-то реформу проводить — надо сделать самые высокие зарплаты в районном суде — чтобы лучшие кадры сидели здесь, чтобы потом пересматривать не надо было 10 раз это дело.

Если в первой инстанции будет грамотный судья, с опытом, он будет правильные приговоры и решения выносить. Тогда большого количества пересматривающих судей просто не потребуется.

— Большое спасибо за интервью, Ринат Нургалеевич!