«Товарищи по лире» Агнии Барто
К 125-летию со дня рождения поэтессы: как и чему училась Агния Барто у Маяковского, Чуковского и Маршака
Сегодня исполнилось 125 лет со дня рождения Агнии Барто — поэтессы, чьи «Игрушки», «Мишка» и «Бычок» стали частью детства нескольких поколений. Агния Львовна Барто (1906—1981) — автор десятков книг для дошкольников и младших школьников, сценариев к фильмам. Ее стихи — простые по форме, но точные по интонации — отличают доброта, юмор и тонкое понимание детской психологии. Но за этой кажущейся простотой — большая школа. У Барто были свои учителя и ориентиры. Владимир Маяковский стал для нее поэтом, которого она не знала лично, но чьи ритмы и смелость определили направление ее роста. С Корнеем Чуковским ее связывала дружба и многолетний профессиональный диалог. А с Самуилом Маршаком отношения складывались трудно. Как именно Маяковский подтолкнул Барто к детской теме, чему учил ее Чуковский и почему Маршак называл себя похожим на строгого судью — в материале литературной обозревательницы «Реального времени» Екатерины Петровой.
«Переломный вечер»
В воспоминаниях «Записки детского поэта» Агния Барто называет встречу со стихами Владимира Маяковского «переломным вечером». От этого вечера у нее осталось «вещественное доказательство: самодельный альбом, от корки до корки исписанный стихами». В альбоме соседствовали «озорные эпиграммы на учителей и подруг» и «многочисленные сероглазые короли и принцы (беспомощное подражание Ахматовой), рыцари, юные пажи, которые рифмовались с “госпожи”».
Перелом произошел после того, как кто-то забыл дома у Барто книгу стихов Маяковского. Барто вспоминала, что «прочла их залпом, все подряд», а потом взяла карандаш и быстро записала:
Рождайся,
Новый человек,
Чтоб гниль земли
Вымерла!
Я бью тебе челом,
Век,
За то, что дал
Владимира.
Барто отметила, что строки были «слабыми, наивными», но написаны неизбежно. Новизна стихов Маяковского, их ритмическая смелость и рифмы потрясли ее. «С этого вечера и пошла лесенка моего роста. Была она для меня достаточно крутой и неровной», — написала Барто в «Записках детского поэта». В альбоме это видно буквально: если перевернуть его задом наперед, аккуратные четверостишия сменяются строками, идущими «лесенкой».
Живого Маяковского Агния Барто увидела позднее, на даче в Пушкино. Он жил на Акуловой горе, на той самой даче, где было написано «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче». Барто вспоминала, как во время игры в теннис «застыла с поднятой ракеткой», увидев его за длинным забором. Она не решилась подойти, хотя заранее придумала фразу о «крыльях поэзии», и добавляла, что, к счастью, не произнесла этой «ужасной тирады».
Спустя несколько лет редактор ее книг, поэт Натан Венгров, заметил ученическую зависимость от «маяковских» ритмов и сказал: «Вы пытаетесь идти за Маяковским? Но вы следуете только его отдельным стихотворным приемам... Тогда решитесь — попробуйте взять и большую тему». Так появилась книга «Братишки». Барто признавала, что тема братства рабочих и их детей оказалась для нее слишком значительной и реализована несовершенно, но успех у детей показал, что с ними «можно говорить не только о малом».
Особое значение для Барто приобрела встреча с Маяковским на первом празднике детской книги — «Книжкином дне» в Москве. Из «взрослых» поэтов приехал только он. В машине по дороге в Сокольники Барто не решилась заговорить с поэтом, хотя ее мучили сомнения — не пора ли писать для взрослых. На площадке перед эстрадой она видела только его спину и взмахи рук, но видела и реакцию детей. После выступления Маяковский сказал молодым поэтессам, среди которых была и Барто:
Вот это аудитория! Для них надо писать!
Агния Барто отмечала: «Его слова многое для меня решили». Вскоре она узнала, что Маяковский пишет новые стихи для детей. Всего их было четырнадцать, и, по ее словам, в них он остался верен своей поэтике и жанровому разнообразию.
Позднее, придя в редакцию «Пионерской правды» в отдел писем, чтобы читать детские письма и уловить живые интонации ребят, Барто услышала от редактора: «Не вы первая это придумали. Еще в 1930 году приходил к нам читать детские письма Владимир Маяковский».
«Безрифменные стихи — это все равно, что голая женщина»
«Писать стихи для детей учили меня многие, каждый по-своему», — говорила писательница. Среди них — Корней Чуковский. Его уроки касались прежде всего природы стиха. Слушая новое стихотворение Барто, Чуковский «улыбается, благожелательно кивает, хвалит рифмы», но тут же добавляет: «Очень мне интересно было бы послушать ваши безрифменные стихи». Барто недоумевала: рифму он хвалит, а предлагает писать без нее. В новогоднем письме из Ленинграда Чуковский развил мысль:
Вся сила таких стихов в лирическом движении, во внутренних ходах, а этим и познается поэт. Безрифменные стихи — это все равно, что голая женщина. В одежде рифм легко быть красивой, а вот попробуй ослепить красотой без всяких рюшечек, оборочек, бюстгальтеров и прочих вспомогательных средств.
Барто вспоминала, что не понимала его, тем более что в «Заповедях для детских писателей» он утверждал: «Те слова, которые служат рифмами в детских стихах, должны быть главными носителями смысла всей фразы». Постепенно она осознала, что речь идет о лиричности. Барто поделилась его оценками ее ранних стихов: «звучит смешно, но мелковато», «рифмы у вас свои, хотя великолепные чередуются с чудовищными», «здесь у вас эстрадное острословие, дорогая моя... только лиричность делает острословие юмором».
История со стихотворением «Челюскинцы-дорогинцы!» стала для Агнии Барто отдельным уроком. В мае 1934 года в пригородном поезде она прочла Чуковскому свои строки, приписав их пятилетнему мальчику:
Челюскинцы-дорогинцы!
Как боялся я весны!
Как боялся я весны!
Зря боялся я весны!
Челюскинцы-дорогинцы!
Все равно вы спасены...
Вскоре в «Литературной газете» появилась статья Чуковского «Челюскинцы-дорогинцы!», где он писал:
«Я далеко не в восторге от тех напыщенных, фразистых и дряблых стихов, которые мне случалось читать по случаю спасения челюскинцев... Между тем у нас в СССР есть вдохновенный поэт, который посвятил той же теме пылкую и звонкую песню, хлынувшую прямо из сердца. Поэту пять с половиной лет... Оказывается, пятилетний ребенок болел об этих “дорогинцах” не меньше, чем мы... Оттого в его стихах так громко и упрямо повторяется “Как боялся я весны!”. И с какой экономией изобразительных средств передал он эту глубокую личную и в то же время всесоюзную тревогу за своих “дорогинцев”! Талантливый лирик дерзко ломает всю свою строфу пополам, сразу переведя ее из минора в мажор… Даже структура строфы так изысканна и так самобытна…»
Барто не решилась открыть истину и рассказать, что сама сочинила эти стихи. История получила продолжение: строки звучали по радио, появились на плакатах, в эстрадном обозрении. На Первом съезде писателей их цитировал Самуил Маршак. Позже, несколько лет спустя, Чуковский все-таки дал понять молодой коллеге, что о «подлоге» догадался сразу же, но продолжил подыгрывать в качестве назидательного урока.
Чуковский требовал от Барто строгости формы. Придя к ней в гости, он снял с полки том Василия Жуковского и прочитал «Ленору», после чего сказал: «Вам бы попробовать написать балладу». Так появилась «Лесная застава». В статье «Урожайный год» («Вечерняя Москва») он писал:
Мне казалось, что она не сможет овладеть лаконичным, мускулистым и крылатым словом, необходимым для балладной героики. И с радостным удивлением услышал на днях в Московском Доме пионеров ее балладу «Лесная застава»… Строгий, художественный, хорошо построенный стих, вполне соответствующий большому сюжету. Кое-где еще замечаются срывы (которые автор легко устранит), но в основном — это победа!...
Он внимательно относился к рифмам, даже к неудачным, настаивал на точности и не любил ассонансов, хотя поощрял игру слов. По его совету Агния Барто обратилась к фольклору. Именно Чуковский, по ее словам, «заразил меня своей любовью к устному народному творчеству». Поддержал он и ее сатиру. О книге «Дедушкина внучка» писал:
«Дедушкину внучку» я прочитал вслух и не раз. Это подлинный «Щедрин для детей»... «Младший брат» улыбчатая, поэтичная, милая книжка…
В другом письме отмечал:
Ваши сатиры написаны от лица детей, и разговариваете Вы со своими Егорами, Катями, Любочками не как педагог и моралист, а как уязвленный их плохим поведением товарищ. Вы художественно перевоплощаетесь в них и так живо воспроизводите их голоса, их интонации, жесты, саму манеру мышления, что все они ощущают Вас своей одноклассницей…
Последняя их встреча была 14 июня 1969 года в Переделкино. Чуковский лежал на балконе после укола, спрашивал Барто о ее «поисках по радио», рассказывал о работе в 1942 году в Ташкенте по «учету и регистрации эвакуированных детей», которую вел вместе с Екатериной Павловной Пешковой. Попросил прочитать веселые стихи. Барто прочла «Он был совсем один» (стих о щенке, ищущем хозяина). Выслушав, Корней Иванович по настроению стиха понял, что в жизни Барто в момент написания этих строк не все шло гладко, и спросил: «Случилось что-нибудь с Вами... Или с Вашими близкими?» — и добавил: «Конец Вы потом дописали».
После этой встречи они больше не виделись. Позднее Барто получила от Чуковского обещанную вырезку из ташкентской газеты о работе по розыску эвакуированных детей — материал для ее радиопередачи. Это было уже после его смерти.
Маршак и «подмаршачники»
Об отношениях с Самуилом Маршаком Агния Барто так написала в «Записках детского поэта»: «Далеко не просто и не сразу сложились наши отношения». Контекст был сложным. Конец 1920-х — начало 1930-х годов, ВОАПП, РАПП, деление литературы на «пролетарскую» и «попутническую». В 1925 году в журнале «На посту» появилась статья, где «молодая, начинающая писательница» противопоставлялась Маршаку. Барто подчеркивала: ее первая книжка еще не вышла, а Маршак уже был признанным автором. Статья принесла писательнице «столько неприятных переживаний», что последствия ощущались пять-шесть лет. К ее первым книгам Маршак отнесся отрицательно, «я бы даже сказала — нетерпимо».
При встрече в издательстве он назвал одно ее стихотворение слабым. В ответ она повторила чужую формулу:
Вам оно и не может нравиться, вы же правый попутчик!
По словам Барто, «Маршак схватился за сердце». Позже, не соглашаясь с его поправками, она сказала:
Есть Маршак и подмаршачники. Маршаком я стать не могу, а подмаршачником не хочу!
«Вероятно, Самуилу Яковлевичу стоило немалого труда сохранить хладнокровие», — оценивала свои слова писательница уже годы спустя. Эти реплики она потом просила простить. Но разговоры все еще «велись на острие ножа». При этом Барто продолжала читать и перечитывать Маршака. На вопрос «Чему я училась у него?» ответила конкретно: завершенности мысли, цельности стихотворения, тщательному отбору слов, «а главное — высокому, взыскательному взгляду на поэзию».
Хвалил он редко. «Похвалит две-три строчки, и все! Почти всегда уходила я от него расстроенная», — вспоминала поэтесса. Однажды она сказала, что больше не будет тратить его время. И если вдруг Маршак оценит не отдельные строки, а целое стихотворение, то была бы рада узнать об этом. Через долгое время Маршак приехал к ней без предупреждения и прямо в передней сказал:
«Снегирь» — прекрасное стихотворение, но одно слово надо изменить: «Было сухо, но калоши я покорно надевал». Слово «покорно» здесь чужое.
В санатории «Узкое», где одновременно отдыхали Самуил Маршак и Корней Чуковский, произошел эпизод, который Барто приводит как пример его выдумки. Молодой уборщице Самуил Яковлевич рассказал, что писатели подрабатывают в зоопарке: «Маршак надевает шкуру тигра, а Чуковский (“длинный из 10-й комнаты”) одевается жирафом. Неплохо им платят: одному — триста рублей, другому — двести пятьдесят», — пересказала уборщица диалог с Маршаком. Когда Барто рассказала это Чуковскому, тот после смеха сказал:
Вот, всю жизнь так: ему — триста, мне — двести пятьдесят…
У Маршака дома бывали писатели, художники, редакторы и люди других профессий. «Здесь звучали стихи русских классиков, советских поэтов и всех тех, кого, по словам Чуковского, Маршак “властью своего дарованья обратил в советское подданство”, — Шекспира, Блейка, Бернса, Киплинга...» — записала Барто. Она вспоминала, что поначалу наивно считала его детские стихи «слишком простыми по форме», и даже сказала редактору: «Такие простые стихи я каждый день могу писать!» Редактор ответил: «Умоляю вас, пишите их хотя бы через день».
По словам Барто, Маршак не был «добрым и пушистым». Его суровость она обыграла в шуточном стихотворении «Почти по Бернсу», где есть строки: «Когда плоха твоя строка, / Поэт, побойся Маршака, / Коль не боишься бога…»
— Похож я, похож, не отрицаю, — смеялся Самуил Яковлевич.
Особую роль сыграл эпизод с учебником «Родная речь». Не хватало стихов о лете. Барто предложила свое стихотворение. Маршак взял две первые строфы и внес правки. Третью строфу написал сам. Возник вопрос подписи. Маршак спросил:
— Как мы подпишем стихотворение? Две фамилии под двенадцатью строчками — не громоздко ли?
Барто предложила подписать псевдонимом М. Смирнов. «Так два реальных автора стали нереальной личностью М. Смирновым», — отметила Барто в «Записках детского поэта».
Среди надписей на подаренных книгах ей особенно дорога одна: «Шекспировских сонетов сто / И пятьдесят четыре / Дарю я Агнии Барто — / Товарищу по лире». Этот эпизод Барто назвала тем случаем, когда она и Маршак «и впрямь оказались товарищами по лире».
Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».